Глава 24 (1/2)

Ритмично приподнимающиеся бедра под подушечками пальцев ощущаются горячими — настолько раскаленными, будто по телу не кровь кислород гоняет, а течет жидкая лава. Перекатывающиеся от каждого волнообразного движения мышцы пресса влекут к себе взгляд, улавливающий мерцание испарины, бликующей от тусклого лунного света, наблюдающего за пороками сквозь незашторенные окна.

Опираясь одной ладонью позади себя в безбожно смятые простыни, другой Тэхен несильно давит, большим пальцем ощущая края подвздошной кости Чонгука, пока маниакально жадный взор впитывает хорошо сложенный облик, объезжающий его член. Он почти ничего не делает, не позволяет себе даже тазом навстречу податься, предпочитая окунуться с головой в эстетику.

Это отдает слабым компромиссом с самим собой. В прошлый раз Тэхен навязчиво жалел, что не позволил Чонгуку и капли полноценной инициативы, и планировал в ближайшее время это исправить. Однако сегодняшнее настроение совершенно не подходит для того, чтобы передать контроль полностью — одна мысль, пока он был в душе, отозвалась по позвоночнику холодком совсем уж не легкой паники.

Но любопытство тоже никуда не делось, оттого…

Оттого Тэхен и довольствуется наблюдением, гася любой порыв перевернуться и сделать все по-своему, пусть ввиду нестабильного состояния этого и хочется крайне.

Он губу прикусывает, поднимаясь свободной рукой выше и оглаживая кончиками пальцев контура черной татуировки на косых. Дышит жарко, взглядом скользя к мощной шее, где кадык перекатывается. Он чуть вперед корпусом подается и царапает зубами край челюсти Чонгука, улыбаясь на тихий стон и впившиеся в плечи ногти, острота которых едва ощущается из-за короткости.

Опускаясь на член глубже, Чонгук вплетает пальцы во влажные волосы Тэхена и дергает несильно, вынуждая голову запрокинуть. Он двигается с кошачьей грацией — медленно, тягуче, пока смотрит в глаза пристально и жарит страстью, полыхающей по краям расширенных до предела зрачков. Он обжигает губы обоих горячим выдохом, выдерживая едва ли сантиметр между приоткрытыми ртами.

Но, продолжая неторопливо на член насаживаться, расстояние между лицами окончательно не сокращает, и Тэхен готов поклясться, что сейчас и убил бы любого по его наводке, если бы Чонгук выставил это условием за обратное. А тот будто бы мысли читает, практически касается, задевая лишь пирсингом, но сразу же отстраняется, стоит инстинктивно податься навстречу.

Пусть Тэхен и решил, что первым никогда этот шаг не сделает, тормозить порывы, когда его умело объезжают, — что-то из невозможного.

Видимо, по чертам Тэхена даже под тонкой пленкой возбуждения легко читается разочарование, потому что Чонгук, замедляясь до совсем уж мучительного и бедрами к бедрам притираясь круговыми движениями, смеется, сильнее сжимая руку в чужих прядях. Он проводит пальцами другой по щеке Тэхена, едва задевая уголок рта, и стонет сипло и коротко, стоит хватке недовольно усилиться.

— Забавляешься? — спрашивает Тэхен безбожно хрипло и наслаждается тем, как от его тембра по телу Чонгука стремительно разносятся мурашки — он ощущает их ладонью и улавливает краем глаза на шее.

Уперевшись пятками в постель, он бедрами вверх подается резко, на что Чонгук губу прикусывает до побелевших следов под зубами.

Но затянутые поволокой радужки продолжают и сквозь опущенные ресницы сверкать весельем.

— Тебе нравится надо мной издеваться, — догадывается Тэхен, когда на лице сверху вновь отпечатывается наслаждение.

— Честно?

Чонгук давит тазом вниз, принимая член полностью, и замирает ненадолго, веки прикрыв от яркости ощущений.

Но в следующую секунду, когда опять смотрит прямо, в практически исчезнувшей за страстью радужке нет былого задора — там серьезность пробивается четкими сигналами.

— Я пытаюсь тебя разозлить, — признается Чонгук как-то внезапно.

Он слегка бедрами ведет, отчего уже Тэхен не сдерживается — жмурится от пусть мимолетного, но острого удара удовольствия.

Однако он тут же глаза распахивает, стоит прозвучать:

— Тебе совсем не идет быть робкой принцессой.

Тесный зрительный контакт искрит напряжением, и не тем, который подгоняет оргазм, а совершенно иным — некомфортным. Чонгук перебирает волосы Тэхена ласково, осуждая укором в расширенных зрачках, и вот так приходит смирение с тем, что попытка узнать эту сторону сидящего сверху мужчины сегодня — величайшее проявление фальши.

Как-нибудь в другой раз.

Перевернуть обоих не составляет особого труда — Чонгук ни капли не сопротивляется, он поддается даже и с улыбкой по простыням вытягивается, лишь на секунду тихо зашипев оттого, что член выскользнул из тела совсем не бережно. Он вдыхает глубоко, когда его запястья ладонью окольцовывают, над головой фиксируя, и тазом навстречу подается, мошонкой о член в латексе потираясь, когда между его широко разведенных ног на колени усаживаются, другой рукой по бедру ведя.

— Любишь животных, значит… — шепчет Тэхен тягуче и наклоняется, задевая губами губы и всматриваясь во вновь помутневшие глаза.

— Ты слишком много думаешь, пытаясь контролировать себя, — отвечает Чонгук серьезные вещи совершенно не отдающим серьезностью тоном — с тихой хрипотцой, гласные проглатывая. — А я все еще ненавижу лицемеров. Лживый секс — беспонтовая херня.

Он голову запрокидывает, рот округляя в немом стоне, когда Тэхен ладонью меж их телами пробирается, чтобы сомкнуть пальцы на члене. Ресницы Чонгука трепещут от медленных движений, однако он веки широко распахивает, стоит раздаться приказному:

— На меня смотри.

Он тут же лицо опускает, добровольно вручая себя в плен карих глаз, следящих за каждой эмоцией.

— Мы оба знаем, как сильно тебе нравится превосходство в постели, — говорит Чонгук совсем уж неровно из-за тугого кулака, скользящего по его члену. — Оно тебе необходимо, особенно когда ты не в своей тарелке, а сегодняшний день вышел паршивым, — продолжает он отрывисто рассказывать о чужой личности и, когда его влажную от предэякулята головку ладонь сверху накрывает, ему явно приходится сделать усилие, чтобы от удовольствия не зажмуриться. — Я хочу чувствовать то, что тебе на самом деле хочется. Ты вряд ли хоть чем-то сможешь меня напугать. А если что-то все же будет не так, я не стану молчать.

Предложение звучит великодушно, оно хорошенько так попахивает карт-бланшем, и это воспринималось бы с лютейшим восторгом, если бы Тэхен не понимал — ему все еще дозволено не все.

Более того, ему недоступно самое важное.

Его взгляд мечется к губам, что все еще приоткрыты, и, честное слово, когда по нижней скользит язык, увлажняя сухость, необходимость сдерживаться равнозначна для Тэхена загнанным под ногти иглам. И похоже, мысли вновь отражаются на его лице. Или Чонгук ощущает их в сильнее сжавшемся у основания члена кулаке.

Хотя, вероятно, он прекрасно горькие думы предсказывает, ведь Тэхен сам выдал, какое место тепло поцелуев занимает в его существовании — одно из первостепенных.

Причина не столь важна. Важно лишь то, что Чонгук пытается подсластить ядовитую таблетку, однако делает только хуже, когда произносит, продолжая задевать губами губы, но словами отрезая любую возможность в них впиться:

— Все не так плохо, как ты себя накручиваешь. Предвкушение всегда лучше итога.

И это то, что впервые за последний час по-настоящему злит.

Тэхен отпускает запястья Чонгука, приподнимается и, проведя кончиками пальцев по поалевшей щеке — та все же окрашивается очаровательно, пусть и не смущением, — опускается к шее, чтобы надавить до дискомфорта под кадыком. Другой рукой он чужое бедро к своему торсу подтягивает.

И цедит тихо, прежде чем толкнуться внутрь грубо и сразу на всю длину:

— Только когда ты этот итог в конце концов получаешь.

Чонгук не успевает хоть что-то ответить — любые слова тонут в грудном стоне. Он макушкой в подушку упирается и цепляется пальцами за перекладину кровати, чтобы от резких рывков бедер Тэхена не биться об изголовье. Давления на шее хватает, чтобы срывать дыхание напрочь, однако Чонгук не возражает, он лишь рот шире открывает, на каждом ударе паха о ягодицы хапая глотки горячего кислорода.

Но Тэхену все еще недостаточно.

Хлестких рывков тазом недостаточно. Хриплых стонов — тоже. Как и крепкой хватки на чужой коже, на которой, скорее всего, к утру расцветут синеватые пятна.

Становится чуть легче в отрезвляющей иллюзии боли, когда Чонгук туго сжимает его волосы у корней, стоит Тэхену перестать терзать чужую шею, а уткнуться в нее носом.

Он ищет заменители, языком проходясь по бьющейся бешено жилке, и перестает себя сдерживать хотя бы здесь. Он целует жадно и царапает зубами, совершенно забив на то, что понятия не имеет, как Чонгук относится к остающимся наутро засосам — свидетелям происходящего в ночи. Он слизывает колючки мурашек над ключицами и рождает новые хриплыми выдохами, когда его на раскрашивание кожи кровоподтеками лишь поощряют — Чонгук сильнее стискивает его пряди в кулаке, ближе лицом в себя вжимает и лодыжки за поясницей Тэхена сцепляет, делая угол проникновения приятнее.

Где-то на периферии когти мелкого шерстяного поганца царапают громко по двери, но люди так поглощены процессом, что и на мгновение не отвлекаются. Когда где-то за гулом адреналина в ушах раздается приглушенный мявк, Тэхен все же ловит себя на мысли, что, даже если за пределами комнаты сейчас апокалипсис начнется, хрен он остановится.

Как там Миджу говорила? Он чахнет над одиночеством, как дракон над златом?

Честное слово, сейчас он готов сорваться на поиск какой-нибудь глубокой пещеры где-нибудь в заброшенной глуши и, повязав Чонгука по рукам и ногам, утащить его с собой — добровольно точно ведь не пойдет. И чахнуть уже над ним, гаркая на каждое мимо проходящее животное — тем самым драконом, неспособным смириться, что кто-то может не только трогать, а даже глазеть лишний раз на принадлежащее ему.

Тэхен точно крышей едет, ведь у него ничего из того, чего хочется, по факту нет. Но даже вопреки тому, как сильно его бесят запреты и непреодолимые шаги дистанции, вынуждая зубами скрежетать и беспрерывно бродить по топям неуверенности в себе, ему все еще нравится происходящее так, что просто пиздец.

Чонгуку не нужно много — ему хватает пары минут жестких толчков и трения члена меж тесно прижатыми животами, чтобы уляпать кожу обоих вязким. Тэхен приподнимается на вытянутой руке, чуть замедляя рывки бедрами, и, едва ли не запищав оттого, насколько красиво смотрится на невинной мордашке удовлетворение, собирает кончиками пальцев белесые следы, очерчивая все еще сокращающиеся рельефы проработанного тела.

Он поднимается к лицу Чонгука, стискивает щеки, и, широко распахнув глаза, тот с готовностью подставляет язык, позволяя размазать по шарику пирсинга его собственную сперму. Он жмурится, посасывая фаланги, и Тэхену этого тоже почти достаточно — еще пару глубоких фрикций, и он вжимается бедрами в ягодицы, спуская в презерватив.

И даже в эту секунду он не перестает думать о том, что если бы ощущал жар чужого языка не пальцами, а ртом, то удовольствие вышло бы ярче.

За ребрами тихо скулит отчаяние.

Вместе с тем, как приходит в норму сбитое дыхание, испаряются и последние силы — день вышел крайне утомительным. Тэхен аккуратно выходит, усаживается и лениво стягивает резинку, чтобы завязать узлом и бросить на пол, не находя желания и на секунду с кровати подниматься. Он окидывает жадным взглядом разнеженное тело и валится спиной поперек постели так, чтобы, ухом к простыням прижавшись, все еще видеть лицо, по которому мягкость читается без усилий.

Чонгук чему-то своему улыбается, потягивается, в пояснице прогибаясь, и усаживается, лишь слегка поморщившись от дискомфорта внизу. Однако ему и это, похоже, нравится, ведь он ничего не говорит. Он ловит прямой взор в плен своего и голову склоняет вправо, потом влево, щелкая позвонками.

А затем громко цыкает, стоит Псу снова начать долбиться в дверь. И нет, это не шутка, он не просто декоративную лепнину выцарапать пытается, он натурально бьется, рисуя в воображении Тэхена нереалистичные картинки кошачьего плеча, стремящегося четким ударом вынести запирающие механизмы.

— «Он будет славным котиком», говорили они, — бормочет Чонгук под нос, недовольно на проход в коридор скосившись. — «Принесет в ваш дом счастье», твердили они.

— Он не перестанет? — спрашивает Тэхен хрипло.

Он пытается прокашляться, однако не то чтобы это помогает. Ему бы сейчас с литр влаги по горлу иссушенному пустить, но вставать настолько лень, что даже угроза помереть от жажды не мотивирует.

Выйдет даже не самая плохая смерть. Правда, исполнение последнего желания ему вряд ли обеспечат — тут приговоренные в тюремных камерах в странах, где моратория нет, его не на шаг, а на целый марафон опережают.

— Не-а, — качает головой Чонгук. — Сейчас орать начнет. Слышит же, что мы оживились.

И ровно в ту секунду, когда он, быстро обтерев живот кончиком одеяла, все же поднимается, с видимым усилием придавая бренному телу вертикальное положение, кошак начинает надрываться таким басистым мяуканьем, словно в него бесы вселились.

Чонгук смеется тихо, смотрит в глаза Тэхену с выражением а-ля «Я же говорил» и, обойдя кровать, подхватывает использованный презерватив, чтобы сразу из поля зрения тупоголового животного потенциальное средство суицида убрать. Он лениво идет к двери, пока за ним преданно следует все еще жадный взор, ласкающий визуально привлекательные рельефы.

Ручку вниз опустив с тихим лязгом, Чонгук тут же в шутливом поклоне нагибается, театрально выдавая:

— Добро пожаловать, Ваше припизднутое величество!

Тэхен прыскает, наблюдая, как горделивый из кошачьих подваливает в комнату, трубой задрав длиннющий хвост, что даже с его громадными размерами смотрится чуток несуразно. Однако тихий смех тут же обрывается, стоит Псу запрыгнуть на кровать и зыркнуть так, будто вот-вот в ход зубы пустит.

А Тэхену-то казалось, что у них перемирие.

Но, похоже, войны за территорию не избежать.

Тэхен прикрывает пах одеялом от греха, не запариваясь тем, что в низу живота вообще-то еще засыхают следы не успевшей утихнуть в разгоряченной крови близости. Все равно постель настолько заляпана, что ей очень далеко до понятия «чистота».

Чонгук возвращается через минуту — уже без презерватива, но зато с кружкой прохладной воды, которая воспринимается не меньше, чем живой, когда Тэхен, чуть голову приподняв, припадает к ободу губами. Он стонет удовлетворенно, делая первый глоток, и рядом с ним под аккомпанемент тихого смеха матрас прогибается.

Чонгук животом опускается на простыни так, чтобы головой оказаться рядом с кошаком, что тут же распластался на боку, сверкая презрительно желтыми глазами — ну надзиратель какой, вы посмотрите. Брезгливое выражение морды не меняется и в тот момент, когда его за ушами татуированные пальцы чесать начинают, а по комнате следом звучит громкое урчание.

Тэхен на локте приподнимается, чтобы кружку на пол убрать, а потом снова обессиленно валится на спину, наблюдая открывшийся вид на единение двух хозяев. И стоит кошаку вновь его ошпарить высокомерием, заключенным в суженых вертикальных зрачках, он тихо говорит:

— Твой охранник меня ненавидит.

— Напротив, — Чонгук головой покачивает и, скосившись в сторону Тэхена, одаривает натянутой улыбкой. — Он очень быстро перешел к лояльному равнодушию, что, кстати, крайне странно. Обычно он редко кого принимает настолько легко. Тебе еще ничего из одежды не порвали и покусать не попытались по-серьезке ни разу. Триш он столько футболок изодрал, когда мы спали, что я практически разорился на компенсациях.

Тэхен ладонью по лбу проводит, зачесывая налипшие влажные волосы назад, и силком давит в себе тихое шипение ревности, что прочно так пытается фоном стать, реагируя на вообще всех, кто в поле зрения оказывается.

Буквально. Абсолютно всех. Тэхен уже даже Намджуна несколько раз успел мысленно проклясть и пару вовсе не мысленно на него гаркнуть, за что после самому себе хотелось леща прописать. А тот вроде как глубоко женат и трогать Чонгука особо не пытается.

Однако улыбается так сладко, что даже у любящего все приторное Тэхена зубы порой сводит.

Хотя это, наверное, все же от злости непрошеной.

— Сейчас твой кошак смотрит на меня так, будто глотку с удовольствием бы перегрыз, — заявляет Тэхен все еще хрипло, надеясь, что дрожь голоса легко спишут на стихающее возбуждение.

— Так это он просто ревнует, — парирует Чонгук как само собой разумеющееся. Он щелкает Пса легонько по носу и костяшкой указательного пальца ниже ведет, на что животина голову задирает, подставляя шею под ласку и жмурясь от удовольствия. — Он пока совсем пиздюком был, вообще меня не выносил, кстати, — продолжает Чонгук и улыбается мягко, ностальгически. — Это сейчас я центр его мира. Раньше я был третьим лишним, нам даже холодный нейтралитет выстроить не удавалось. Порванные футболки перевалили за сотку за то время, пока мы жили втроем.

И лишь когда фразу договаривает, Чонгук, кажется, понимает, что и кому он сказал — улыбка с его лица бесследно стирается, а кончики бровей вниз опускаются, придавая взгляду тяжести.

Несложно догадаться, на какие мысли фраза его натолкнула. И Тэхену так сильно не хватило телесной близости, что ему жизненно необходимо еще какого-то «обнажения», чтобы придать дню характеристику хотя бы «нормально».

Оттого и вопроса он не сдерживает, шепча почти не слышно:

— Как это было?

Он на самом деле не особо рассчитывает на честность, оттого и конкретно не формулирует. Это как удочку забросить с лютой голодухи в официально необитаемое озеро — вроде надежда есть, но вряд ли успехом увенчается.

Почесывая жмурящегося кота под подбородком, Чонгук предсказуемо выдерживает долгую паузу, вероятно просчитывая какие-то алгоритмы внутри замороченной черепной коробки. Тэхену кажется, что тот делает так каждый раз, когда звучат не только неудобные, а совершенно любые вопросы — прикидывает варианты ответов и выстраивает цепочки дальнейших диалогов, выбирая тот, что станет максимально безопасным.

Сейчас это бесит, равно как и просыпается внутри тусклой надеждой. Тэхена раздражает куча вещей в лежащем рядом мужчине, что обороняется так, будто его не узнать пытаются, а как минимум на костер тащат. Однако чутье все же нашептывает о том, что, если бы для Чонгука дело было действительно только в сексе, он вел бы себя куда менее осторожно.

Тэхен себе уже безоговорочно признался — для него вся суть вообще не в постели. Он никак не может сформулировать, в чем именно, ведь банальная «симпатия» кажется слишком блеклым термином, а явление под поганым ярлыком «одержимость», на которое маниакальное желание знать о лежащем рядом человеке все походит в большей степени, — чрезмерно грязным.

Но и чистыми эмоции совершенно не чувствуются. Не в те минуты, когда хочется бешеной собакой вгрызаться в горло каждому, кто рядом с Чонгуком оказывается и срывает с его губ по-настоящему искренние улыбки, или, не приведи блядь, все, добивается позволения трогать.

И точно не в те, когда блуждающий взгляд натыкается на стесанную кожу на скуле, и мысли тут же бросаются в планирование того, как можно добраться до Бомгю и Минхека за решетками камер предварительного заключения.

Когда Чонгук к Тэхену поворачивается, демонстрируя тот самый участок на миловидном лице, это случается снова — приходит идея подкупить адвоката, единственного сейчас имеющего прямой доступ к старым «приятелям» помимо следователей по делу.

Стоит огромных усилий загасить кровопролитное желание, чтобы сконцентрироваться на реальности и все же расслышать тихое, почти теряющееся в урчании Пса:

— Ты хочешь знать о «во время» или о «после»?

— Второе, — отвечает Тэхен, и на секунду не задумавшись.

Его пусть и интересует жизнь Чонгука целиком, все же… нет, о том, как классно было с Хосоком, он предпочитает оставить для себя тайной за семью печатями.

— Ты когда-нибудь был хоть в каких-то отношениях? — вновь задает наводящий вопрос Чонгук.

— Ну… — Тэхен заминается, он руки за голову убирает, чтобы хоть так приподняться и лучше видеть собеседника. Скользит взглядом по контурам профиля и хмурится сильно, отчего аж лоб ныть начинает напряжением. — Типа?

— Типа? — переспрашивает Чонгук, бровь красноречиво выгнув.

Тэхен взор уводит к потолку, губу прикусывая. Встречный интерес не звучит ультиматумом, но чувствуется именно им — тем самым «Честность — явление обоюдное». И, наверное, это справедливо, но рассказывать не хочется. Не потому, что тема какая-то запретная — все же Чонгук любопытствует не о том, что грозит проблемами глубины океана.

Просто все, что в судьбе Тэхена хоть когда-то мелькало украдкой под грифом «какая-никакая романтика», кажется ему таким же пустым, как и его существование.

Серое.

Унылое.

Блеклое.

Совершенно несоразмерное, что ли.

— Самые долгие мои отношения… — он вновь к внемлющему Чонгуку лицом поворачивается, утопая в прямо направленном взгляде, в котором разве что звездами любопытство не полыхает — настолько вид у мужчины заинтересованный, — длились около четырех месяцев. И они не были чем-то серьезным.

Тэхен замалчивает то, что и честными те не были ни разу. То, что происходит сейчас, гораздо правдивее всего, что случалось с ним очень много лет подряд.

Даже если они лгут друг другу попеременно и с завидной регулярностью.

— Почему все заканчивалось? — Чонгук левую руку под щеку подкладывает, продолжая препарировать вместе с вопросами пронзительным взором, пока правой все также ублажает кота, растекшегося шерстяным комом по простыням.

— Не знаю, — жмет плечами Тэхен. — Не складывалось.

— Не получалось или ты не хотел, чтобы получилось? — как-то странно формулирует Чонгук, и не сразу удается догнать смысл.

Оттого и звучит уточнение:

— А есть разница?

— Принципиальная, — кивает тот, его губы трогает бледная улыбка. Которая быстро стирается — мужчина стремительно взор к коту уводит, когда тот зубы в ход пускает, и, ладонь от животины оборзевшего отстранив, пальцем ему в нос тычет, выдавая тихое, но насквозь возмущенное: — Уймись, хищник.

Тот застывает с открытой пастью на пару секунд, прежде чем вновь куснуть хозяина за фалангу, на что Чонгук матерится тихо, прижимая голову кота к простыни и «насильно» за ушами почесывая.

Тэхен едва сдерживает улыбку — настолько домашней чувствуется обстановка. Черт возьми, даже вопреки тому, что он не может добиться всего, чего так отчаянно хочется, ему все равно так тепло, будто под кроватью костер потихоньку на углях занимается.

Кажется, ему никогда в жизни не было настолько комфортно.

Кажется, он еще никогда в жизни так легко не забивал на то, что разгорающееся пламя под ногами — это не про счастье, это что-то из времен инквизиции. А там ведь подобные «праздники» заканчивались для к столбам привязанных совсем не круто.

— Так и?.. — возвращается Чонгук к обсуждаемой теме.

— Не знаю, — Тэхен отвечает абсолютно честно, пусть выходит и неконкретно. — Думаю, я всегда пытался что-то выстроить не потому, что мне импонировал кто-то, а потому, что влекла сама идея.

Он плечами жмет и губу неловко прикусывает, что подходит разве что малоуверенному в себе человеку. Подобными фразами он рассказывает о себе гораздо больше, чем содержат слова, однако…

Он все равно говорит:

— В любом случае последний инцидент был настолько давно, что я плохо помню.

Чонгук хмыкает слишком понимающе, чем способно выдержать сердце, начинающееся быстрее биться. Он поворачивается на спину, переставая трепать по холке кота, и тот недовольно тянется лбом за хозяином.

Чонгук возвращает ладонь на его голову, пялясь в потолок так внимательно, будто там разыгрывается сцена о жизненных смыслах.

— Когда заканчиваются долгие отношения, это похоже по ощущениям на отрезанную руку. Что-то вроде того, — выдает он тихо спустя пару минут тягостного молчания.

Тэхен зубы сцепляет крепко, различая мимолетную тоску на чужом лице, и простыни под головой в кулаке стискивает, зная, что отчаянный жест не будет заметен чужому взору. Когда он задает следующий вопрос, голос ни капли не дает понять о внутренней буре — звучит предельно равнодушно:

— Ты так сильно его любил?

Вопрос до каждого слова покрыт налетом безразличия. Насквозь фальшивым.

— Сильно. Но не сильнее себя, — поясняет Чонгук, и его спокойные интонации кажутся куда более искренними. Будто правда отболело.

Однако крики над пропастью, что Тэхен слышал собственными ушами не так уж давно, говорят об обратном.

— Ты выглядишь как человек, который не так уж сильно любит себя, — скептически произносит Тэхен.

Он подразумевает множество вещей. Незаживающие царапины на лопатках, чья драная глубина кажется очень жуткой, когда рассматриваешь вблизи. Граничащую с безумием самоотверженность. Полное отсутствие инстинкта самосохранения. Безусловную защиту человека, который сердце Чонгука в крошку перетер.

Тэхен говорит о том, как легко Чонгук позволяет себя вовлечь в разного рода авантюры, последняя из которых отпечаталась ссадинами на его лице и воспринимается почти добровольной попыткой суицида. О брошенном вскользь «оборванном мальчишке», что обосновался рядом в сравнении внешности.

Он шепотом кричит о том, что больше всего беспокойства внутри него рождает.

— А вот тут ты знатно сам себя наебываешь, принимая мои взбалмошные поступки за желание саморазрушения, — будто мысли читая, со смешком отвечает Чонгук. — Как, в общем-то, абсолютно каждый человек, внезапно решивший, что хоть что-то обо мне знает.

Он лицом вбок поворачивается и улыбается, кажется, совершенно искренне. Из-за пушистого хвоста лежащего рядом кота всех черт не рассмотреть, однако уголок широко растянувшегося рта и прищуренные глаза Тэхен легко видит и так же легко различает в радужках искры веселья.

— Так просвети, что я понимаю не так? — спрашивает он насмешливо, ловко провоцируя фальшивыми интонациями на более глубокие комментарии.

Что Чонгук легко распознает, судя по тому, как улыбка меняется, напитываясь темными оттенками сарказма.

— Я люблю себя очень сильно, Тэхен, и абсолютно безусловно, — с расстановкой произносит он, выделяя нужные слова нажимом. — Я себя принимаю со всеми хорошими и плохими качествами. Я могу осуждать себя за поступки, идущие вразрез моим принципам или какой-то морали, которую я считаю для себя важной, — поясняет он вкрадчиво. — Но я всегда забочусь о себе, даже если со стороны кажется обратное. Все, что я выбираю или не выбираю, я делаю всегда для себя, а не против, — изрекает он глубокомысленно.

Он вновь смотрит в потолок, прерывая зрительный контакт.

Кошак, похоже совсем не удовлетворенный тем, что хозяин сбавил градус ласки, фырчит в усы, поднимается и в спине прогибается, царапая когтями простыни. А потом решает сменить «жертву» — к Тэхену поворачивается, под пристальным взглядом подбирается ближе и бодает его лбом в грудь, требуя обратить внимание.

Замечая, как Тэхен кривится, когда ему беспардонно на живот забираются, Чонгук смеется тихо. Он хохочет уже откровенно, когда перехватывает ошарашенный взор гостя, которому кошак мордой под челюсть ткнулся и начал шершавым языком орудовать, издавая громкие чавкающие звуки.

— Это он мне все же горло решил перегрызть? — шепчет Тэхен едва слышно, вытащив одну ладонь из-под головы и неловко зависнув над холкой животины.

— Не, это у него первая стадия зарождения любви, — поправляет непринужденно Чонгук с улыбкой. — Погладь его, чтобы на свою сторону переманить, — советует он, опять лицом вверх поворачиваясь. И под возобновившееся урчание вместе с тихим шелестом шерсти под пальцами продолжает: — Я не задавливаю в себе переживания, а даю себе время на их проживание.

Тэхен чует, что это камень в его огород, однако не дает никаких комментариев, а просто прислушивается, глубже зарываясь за ушами обнаглевшего Пиздюка, не перестающего его кадык слюнявить.

Чонгук хмыкает тихо, языком кольцо пирсинга оглаживает, прежде чем выдать еще больше откровенности:

— Порой я причиняю себе боль, фиксируясь на травматичных обстоятельствах ненадолго, но это не потому, что я себя не люблю и тем самым пытаюсь на себе отыграться. Это про признание ответственности. Про самовоспитание, если пожелаешь.

— Твои лопатки думают иначе, — говорит Тэхен, напитывая тон язвительностью, чтобы наверняка спрятать беспокойство.

Потому что те царапины, от которых он оборонял тело Чонгука прошлой проведенной вместе ночью, он видел впритык следующим же утром, срывая с губ хриплые стоны и марая обеденный стол в подтеках семени. И даже тогда не мог отвести взгляд — настолько жуткой смотрелась вина, вытекающая в желание себя покалечить.

— Эта херня бессознательная, — отмахивается Чонгук так, словно его совсем не парит.

Впрочем, Тэхен не удивится, если действительно так.

— Ты позволил комиссару отправить тебя туда, где тебе набили ебало, — приводит он другой аргумент, не настаивая на том, что прошлая реплика звучит скорее оправданием, а не чем-то, вызывающим хоть сколько-нибудь доверия.

— Благодаря этому дело все еще за мной, и я могу выебываться на работе без карающих мер, — произносится вслух очередная отмазка.

Чонгук на живот переворачивается, подтягивает одну из подушек к себе, чтобы щекой к ней прижаться и блаженно зажмуриться лишь на секунду, после которой смотрит прямо во внимательно следящие за ним глаза.

Где — Тэхен уверен в этом точно — и капли веры не плещется.

— Я терпим к физической боли, — спешит пояснить Чонгук таким убежденным тоном, словно и правда хочет, чтобы его слова приняли всерьез. Однако, когда Тэхен лишь хмурится, он языком громко цокает. — Из меня пятнадцать лет регулярно выбивали дурь на спаррингах, я давно привык и к разбитым костяшкам, и к синякам на лице, — говорит он иронично.

Чонгук поглубже в пух подушки зарывается и косится на кота мимолетно, чтобы увидеть, что тот перестал пытаться Тэхена сожрать, но распластался на нем полностью, придавив десятком килограмм.

Он скупо улыбается и, когда их с Тэхеном взгляды вновь пересекаются, выдает:

— Но я совершенно не переношу, когда мне приходится прятать характер и идти против себя. Дело в давно расставленных приоритетах.

Тэхен честно пытается хоть что-то из заявлений Чонгука понять, но так уж вышло, что в его картину мира такая широкая мысль просто не умещается. Он не считает себя откровенно неуверенным в себе человеком — он знает свои преимущества и слабости и умело ими жонглирует, чтобы выжимать максимальную пользу.

Однако…

Он точно так же знает базу функционирования человеческой психики, что ему неизбежно требуется в работе, оттого и самопознание у него развито хотя бы на уровне «удовлетворительно». Тэхен мало делает исключительно из любви к себе, чаще всего он действует либо назло отцу, либо ради того, чтобы самомнение умаслить, либо чтобы что-то себе доказать.

В лучшем случае он находит оправдание каким-то поступкам в природном упрямстве.

Тэхен не может вспомнить, когда до первой встречи с Чонгуком в последний раз искренне хоть чем-то наслаждался и смотрел на человека в зеркальном отражении с полноценным принятием. И этого хватает, чтобы утверждать — ни о какой любви к себе он разглагольствовать права не имеет. Он к себе равнодушен так, как к абсолютно всему остальному, за исключением судьбы Сохи и периодическим закидонам отца — второе взывает сплошь к негативу.

И вот теперь внутри все будоражит существование Чонгука — разномастными эмоциями, но ярчайшими из всех.

— Тогда почему разойтись с Хосоком оказалось так тяжело? — хрипло указывает он на противоречие в чужих словах.

— Не из-за чувств, — с готовностью поясняет Чонгук. — Решение пришло быстро и просто, даже если мне было больно тогда и бывает временами до сих пор, пусть уже и гораздо меньше, — последней фразой он развеивает иллюзию о равнодушии, что пришла Тэхену на ум пару минут назад. А вот искренность криков над пропастью, напротив, подтверждает — слова звучат малоотличными от хрипов надрывающихся связок. — Но когда ты долго встречаешься с человеком, живешь с ним, видишься каждый день, вы неизбежно срастаетесь. Как два дерева, высаженных рядом, корнями переплетаетесь. Действуете синхронно, единым организмом. Правила какие-то выстраиваете. Становитесь семьей.

Из уст Чонгука вся эта канитель звучит по-тря-са-ю-ще, даже если изуродована оттенками горечи в тоне.

Тэхен не может себя остановить, он представляет то, что в его понимании значит «семья», и под прикрытыми веками воскресает лицо Сохи — совсем еще малышки, которой безумно шли длинные косички и ассиметричная широкая улыбка, что у них с братом одна на двоих.

Тэхен не помнит, когда и свою-то видел в зеркале — вот чтобы такую, что про максимальную самоотдачу. Кажется, примерно в то же время, когда ему в последний раз улыбалась сестра.

Целую жизнь назад.

— Я достаточно легко смирился с концом отношений, — продолжает Чонгук, из горьких мыслей Тэхена выдирая. Тот веки приоткрывает и, задевая уснувшего кота подбородком, голову поворачивает, чтобы опять на чужой профиль уставиться. — Я слишком сильно себя уважаю, чтобы позволять с собой обращаться так, как это сделал он. И тем более я достаточно себя ценю, чтобы не гнаться за теми, кому в другом месте лучше. Это жизнь. Люди приходят и уходят. Я это принимаю, — Чонгук тоже щекой к подушке прижимается, позволяя собеседнику увидеть свои обнажающие тоску в душе глаза. И подытоживает: — Для меня очень важно быть единственным выбором. Если так не получается, я легко обрываю связи, потому что не вижу в них смысла. Я не согласен на вторые роли и имею на это полное право. Как и любой человек в мире. Так случилось и с Хосоком.

— Что было самым тяжелым? — шепчет Тэхен, видом завороженный.

Какой же этот черт упрямый красивый. Особенно в тенях, отброшенных лунным светом, что контрастируют с бледной кожей и смотрятся чуть жутковато, придавая озвучиваемым словам потрясно мрачной атмосферы.

— Мелочи, — говорит Чонгук. Он вздыхает тяжело, кажется слишком глубоко в воспоминания погружаясь, чтобы озвучить: — Тишина в квартире. Слишком большая для одного постель. Булки с корицей.