Глава 22 (1/2)

Чонгук мог бы задать себе множество вопросов.

Как он оказался в этой точке своей жизни? Почему он допускает ошибки, уверенный, что ни к чему хорошему те не приведут? Для чего он игнорирует очевидное, забивая голову иллюзиями, способными — сей факт он знает точно — разъебать весь его мир к херам опять? Зачем он скрывает страшное, становясь преградой между клеткой и посторонним человеком, которому ничем не обязан?

Он даже нашел бы на них ответы.

Точка в судьбе — результат неразумных поступков. Ошибки — желание поверить снова в то, что у него однажды не просто отобрали, а выдрали вместе с кусками плоти, и это сейчас буквально. Игнорирование — про миражи, позволяющие почувствовать хоть что-то, кроме вселенского разочарования. А судьба постороннего — что-то про избегание мерзости самого себя, потому что их с Тэхеном причины и следствия почти идентичны, если не углубляться в размахи.

Чонгук мог бы долго заниматься самокопанием.

Мог бы потонуть в рефлексии, захлебнуться в ней нахрен и прийти к разумным доводам о том, что ошибки, совершаемые в эту самую секунду, переломные настолько, что, вероятно, изменят все категорически. Затем обязательно задумался бы о том, что вся его тяга к Тэхену вызвана только тем, что мужчина пусть и утаивает значительную часть своего мира, в остальном очень усердно закрывает потребность Чонгука в честности, пред которой он слаб после десятков лет лжи.

Он мог бы сделать многое.

Поступить правильно — в том числе.

Однако он малодушно успокоил внутренний конфликт тем, что просто заебался. Думать и анализировать. Просчитывать и решать.

Предполагать и оказываться правым — тоже.

Сегодня Чонгук впервые за долгое время выбрал себя, отложив самобичевание до утра. С рассветом он обязательно обмозгует, насколько херово поступает, но сейчас он позволяет себе единственную мысль:

Ким Тэхену поразительно идет секс.

Это не про внешность, ведь очевидно, что настолько красивому человеку все к лицу. Это про горячую надменность в глазах, пока он смотрит сверху на сидящего у кровати мужчину — отдающий маниакальностью блеск различим даже в темноте комнаты, куда сквозь незашторенные окна проникает лишь тусклый лунный свет. Это про приоткрытый рот, через который вырывается тягучий выдох, когда язык Чонгука проводит по его члену от основания к головке, собирая капли густой слюны, смешанной с предэякулятом и сладковатым привкусом съедобной смазки.

Это про дергающийся кадык на каждом глотке завалявшегося в убогой однушке такого же убогого скотча, который Тэхен пьет из опустошенной наполовину бутылки, пока Чонгук, откинувшись макушкой на подходяще высокую для этого постель, наблюдает снизу, справляясь со сбившимся дыханием и жжением в горле от ни черта не ласкового проникновения. Простыни пропитываются влагой с торопливо обтертых после душа волос, уголки губ немного саднят, от стен фонит эхом сбитых хрипов — все это так потрясающе вписывается в полумрак, что лишних мыслей вообще не остается.

Только одна — Тэхену чертовски к лицу секс.

Наверное, потому что он прекрасно знает, чего хочет. Когда он передает бутылку, чтобы Чонгук отставил ее на пол, и проводит кончиками пальцев по чужой покрасневшей щеке, чтобы после сместиться к губам, в этом сквозит одна сплошная уверенность. Он чуть давит, и рот послушно открывается, пропуская указательный и средний внутрь.

Чонгук проводит по ним языком с нажимом, точно попадая шариком пирсинга между; и так запредельно темные глаза сверху становятся совсем черными; тихий стон пропитывает воздух похотью насквозь. Глубоко толкнувшись до костяшек и надавив на корень, Тэхен размазывает по саднящим губам еще больше слюны.

Высунув язык, Чонгук чуть приподнимается, едва касаясь головки снизу, и горячими мурашками по коже искрит вибрация смешка с хрипотцой.

Стены этой квартиры еще слишком девственны на какие-либо события, ведь у Чонгука со времен Штатов никого не было, однако Тэхен, проталкивающий член в тугую глотку, покрывает их налетом сразу всех красок дикой похоти, что из того разряда, которую наблюдать стыдно. Но все равно подсматриваешь, раздвинув пальцы лежащих на глазах ладоней, потому что речь идет о грязи, совсем не кажущейся мерзкой.

Такая всегда заводит.

Чонгук расслабляет горло и крепко жмурится, когда его распущенные влажные волосы собирают в кулак на затылке. Тэхен не жестит, натягивает рот на член медленно, но до конца, и дышать носом становится совсем уж сложно, а аромат знакомого геля для душа, что на чужой коже раскрылся приятно, почти перестает быть различимым.

Но Чонгук все равно цепляется ладонью за напрягшиеся ягодицы, не позволяя отстраниться слишком быстро, пока другой рукой медленно водит по своему члену, шире раздвигая ноги, между которыми стоит Тэхен.

Мало того, что его сегодняшнему «гостю» чертовски к лицу секс, еще больше ему идет контроль. Он отдает тьмой, тесно завязанной на власти, всегда развращающей, однако тот мужчина, что медленно толкается Чонгуку в податливую глотку, прекрасно выдерживает границы, не переходя рубеж дискомфорта.

И это поразительно, когда речь идет о не совсем здравом стремлении в условиях не самого продолжительного «знакомства».

У Чонгука не такой уж внушительный опыт на разнообразие людей, побывавших с ним в постели, однако огромный — на притирку. Он потому и предпочитает постоянные связи случайным, даже если о чувствах запариваться не хочет, ведь только время позволяет узнать друг друга достаточно, чтобы предугадать чужие действия, выставить личные границы и найти точки соприкосновения, нравящиеся обоим и при этом не наносящие непоправимого вреда.

Спонтанность прикольна для менталки и ублажения уязвленного эго, но физически трах, основанный на интуиции, очень редко становится впечатляющим.

С Тэхеном же даже спонтанность поражает.

Он ловко ориентируется по чужим сигналам, уместно проявляет жесткость, а когда надо, сразу же дает отдышаться. Он ничего не знает о предпочтениях Чонгука — за редким исключением брошенных в диалогах слов, — и все равно то, что между ними происходит, совсем не напоминает случайность.

Это про полную сексуальную совместимость. Им не приходится ничего особо оговаривать, пробовать на опыте и тыкаться вслепую — каждое движение выходит таким знакомым и уместным, словно они спят уже далеко не первый раз.

Словно они лет десять как женатики, делящие квартиру, кота, проблемы и оргазмы.

Ведомый давлением на макушке, Чонгук насаживается глубже, скользит руками по спине вверх и смещается на живот. Пальцы очерчивают тело, отличающееся от него значительно — Тэхен шире в плечах, выше совсем немного, но более изящный: он жилистый, неестественно сухой, будто не поглощает сладкое в таких количествах, каким и редкие пятилетки в Рождество похвастаться могут.

Чонгуку нравится до дрожи.

Вообще он не придирчив к внешности людей, предпочитая рассматривать всех без исключения через призму характера, но Тэхен отхватил от генетики по максимуму. Он как тот опасный хищник в животной природе, должный привлекать внимание травоядных ради баланса в естественном отборе.

А Чонгук сейчас ощущает себя тем самым идиотом без клыков, у которого сбились настройки инстинктов — знает, что нужно бежать прочь, вот только сторону выбирает ровно противоположную.

Горло сокращается, легкие жжет от нехватки кислорода, и Тэхен оттягивает его голову от себя, позволяя отдышаться. Посмотрев вверх, Чонгук отслеживает, как язык размазывает слюну по губам, и проводит по трем шрамам на косых. Ножевые. Глубокие. Давние, судя по размытым контурам.

Он пристально следит за реакцией, стараясь понять отношение, потому что для него самого внимание к росписям поганой жизни на теле тяжелее, чем обнажиться на публику. Однако Тэхен, кажется, воспринимает зарубки своей судьбы проще, потому что голову запрокидывает, жмурится от удовольствия и выдыхает протяжно, стоит сменить ладонь ртом и влажно огладить несовершенства.

У Тэхена много шрамов. Мелких и не очень. Самый страшный, конечно, на плече, но есть и другие: несколько полос на голени, что едва ли различимы взгляду за волосами — Чонгук почуял их кончиками пальцев, проводя украдкой. На животе, помимо напоминающих когтистую лапу крупного животного, мелкая россыпь других линий неясного характера. На спине ряд скрещенных черт, будто мужчина вынес собой какое-то стекло и осколки глубоко впились в мышцы.

Все, судя по оттенку, из одного этапа взросления — они давно выцветшие и без четких контуров, что временем размазаны, как пастельные штрихи влажной кистью. Тело Тэхена очень много рассказывает о его юных годах. И годы те, похоже, были страшными.

На Чонгуке рубцов больше, но почти все он получил в один и тот же день и точно гораздо позже. Тэхен же несет на своей коже клеймо лютого дерьма из самого страшного для таких событий периода — из детства.

Вновь оттянув голову Чонгука, Тэхен обхватывает свой член и, скользнув ладонью пару раз вверх-вниз, поглаживает им по приоткрытым губам, собирая влагу. Он прижимается плотно к высунутому языку, пристально наблюдая.

И выдыхает хрипло, проталкиваясь головкой внутрь:

— Блядство, этот контраст меня убивает.

Чонгук покачивается, насаживаясь до середины, пока его влажные волосы со лба убирают, похоже стараясь обнажить лицо полностью. Прищурившись, Тэхен следит за каждым возвратно-поступательным и начинает дышать тяжелее приоткрытым ртом, когда ему распахнутым взглядом сквозь слезы отвечают. Он проводит ладонью дальше, вплетая пальцы в пряди на затылке, и резковато подается бедрами вперед.

Чонгук шею изгибает, облегчая проникновение, и сглатывает, потирая штангу пирсинга под уздечкой собственного члена, другой рукой подталкивая чужой таз навстречу широко раскрытому рту. От стен эхом отражается глухой низкий стон, и приходится передавить ствол у основания, потому что это просто невозможно. Думается, что вся Национальная академия звукозаписи прожигает дни своего существования зря, раз у обладателя потрясающего тембра до сих пор ни одного Грэмми — и самая классная мелодия не сравнится с хрипами удовольствия Тэхена, которым самое место на полках главных достояний человечества.

Чонгук прижимается затылком к мягкой постели, когда над ним нависают сильнее. Тэхен упирается в кровать кулаком, проминая ткани до глубоких складок и плотно вдавливая в лицо пах. Он выдерживает пару секунд до сокращений глотки и выходит до середины, чтобы после снова толкнуться до основания; влажные звуки слюны вторят тихим стонам, и Чонгук рывками двигает кулаком по своему члену, жмурясь от удушья, придающего горячей остроты.

В тот момент, когда он снова стискивает кулак, сдерживая подступающий оргазм, Тэхен отстраняется. Сделав пару глубоких вдохов, он руку подает, помогает подняться и сразу же толкает Чонгука на кровать; тот смещается к изголовью, стирая тыльной стороной ладони безобразие с утомленных губ и загнанно дыша. Он прочищает саднящее горло, размазывая влагу по простыням, и следит за тем, как Тэхен забирается на постель коленями, сдвигает смазку и заранее приготовленные презервативы выше. Он усаживается между разведенных ног и скользит сощуренным взглядом по телу под собой с таким голодом, что раскаленная температура подскакивает еще на пару градусов моментом.

Чонгука передергивает, когда прохладная на контрасте ладонь проводит, едва касаясь, по правому бедру, где больше всего круглых ожогов от газовой горелки, привлекающих внимание лысыми безволосыми участками. Он откровенно морщится в отвращении, стоит Тэхену задеть тот из шрамов-отверстий, через который пару лет назад можно было рассмотреть подпаленную кость, и слабое давление сразу пропадает.

Голову к плечу склонив, Тэхен пялится в глаза будто бы с вопросом, однако вслух ничего не произносит, просто учитывает, что лучше не трогать. Под шумный выдох он опускается лицом вниз, цепляя подбородком возбужденный ствол, и широко лижет напрягшийся пресс, продолжая удерживать зрительный контакт. Его правая рука смещается на бедро сбоку, и без внимания к несовершенствам хватка перестает казаться отвратной.

Чонгук лицо к потолку запрокидывает, жмурится и мычит тихо, когда зубы слабо царапают по соску, стукаясь о металл пирсинга; по нервным окончаниям несется сладкий импульс удовольствия прямиком в пах, отчего член, прижатый животом к животу, подергивается.

— Зря ты цепь снял, — тянет Тэхен со слышимой в шепоте усмешкой, ударяющей горячим дыханием над ключицей.

— Ты бы перевозбудился, — парирует Чонгук загнанно под тихий звук колпачка его любимой смазки, которая пусть и сладковата, что иногда сбивает настрой при минете, но все же пахнет чертовски приятно.

— Мне так нравится тебя разочаровывать, — урчит Тэхен иронично, явно используя антоним подразумеваемого слова.

Он целует жадно под челюстью, влажно проводя меж ягодиц. Чонгук чуть таз приподнимает для удобства, и первый палец проскальзывает внутрь достаточно легко, чтобы не скривиться, что Тэхен явно тоже ощущает, потому что языком цокает громко.

И хрипит едва слышно, не отрываясь от облизывания шеи:

— Никогда больше сам этого не делай.

— Тебе нужно контролировать абсолютно все? — Чонгук игнорирует контекст, не цепляясь к тому, что Тэхен подразумевает не единичный вариант происходящего.

Опершись свободной ладонью рядом с его головой, Тэхен нависает над его лицом; темные радужки практически неразличимы за чернотой возбуждения, топящей в расширенном запредельно зрачке.

— Мне нравится, — шепчет он. — Ты и так лишаешь меня главного удовольствия.

Он красноречиво опускается взором к приоткрытому рту и облизывается, похоже представляя возможности во всех красках, потому что тут же обжигает губы горячим выдохом.

— Тебя никто ничего не лишает, — Чонгук все еще пытается не погрязнуть в тягучем влечении по самую макушку, оттого и провоцировать не перестает. Из последних сил, правда. — Твой выбор и твои последствия.

Тэхен пялится ему в глаза укоризненно с пару секунд, прежде чем опуститься взором ниже. Он проталкивает палец глубже, наблюдая за тем, как рот Чонгука приоткрывается, но не нарушает незапрещенных границ — он просто смотрит. Дышит близко-близко, и это ощущается как тот самый момент, когда сердце ускоряется в предвкушении — секунды растягиваются, а ладони лихорадочно от бездействия дрожат.

Но Тэхен так и не решается.

Он лишь проводит языком по чужой нижней губе, оставляя след слюны и задевая кольцо пирсинга, а после склоняется и прижимается ртом к лихорадочно бьющейся сонной артерии. Чонгук голову запрокидывает, позволяя больше доступа к безопасному от личного месту, но никак не может отделаться от поганой мысли:

В той же степени, в которой ему приятно уважение личных границ, в абсолютно равной оно разочаровывает.

Чонгук не может сдержаться — когда добавляется еще палец, он тихо шипит от не самых классных ощущений. Не сказать, что растяжка, даже самая аккуратная, хоть когда-то казалась ему мероприятием особо здоровским, однако после долгого перерыва она причиняет много дискомфорта. Он оттого и позаботился заранее о себе самую малость, чтобы точно унести ноги из этой ночи без серьезных травм — Тэхен ведь совсем не похож на того, кто излишне беспокоится о других.

Толчки тут же прекращаются. Тэхен отрывается от облизывания шеи и, вновь оказавшись лицом к лицу, тихо интересуется:

— Давно был снизу? — в его тоне сквозит слишком много для их ситуации заботы.

— Полтора года, — примерно прикидывает Чонгук.

Тэхен хмурится, будто поверить не может. Опять толкается пальцами, но теперь гораздо аккуратнее, что вновь тревожит те струны души, чью сладкую мелодию Чонгук слышать не хочет.

Как и следующий вопрос:

— Почему? — Тэхен усаживается между его ног, прижавшись ягодицами к пяткам, и свободной рукой обхватывает чужой член, переключая внимание с дискомфорта на удовольствие.

— Действительно хочешь обсудить это сейчас? — зажмурившись крепко от медленного приятного скольжения, со слабым возмущением интересуется Чонгук.

Нашел время выяснить детали.

— Тебе нравится мой голос, — как само собой разумеющееся заявляет Тэхен, не отвлекаясь от стимуляции обеими руками, что действительно делает неловкий процесс гораздо лучше. — Так и?

— Был в основном с девушками, — обтекаемо отвечает Чонгук.

Он решает не упоминать одного-единственного после Хосока парня, который был убежденным пассивом и с кем Чонгук попробовал исключительно для контраста. Они продержались «вместе» недолго, ведь от него требовали чувственной заботы, а он тогда о себе-то побеспокоиться не мог нормально, что говорить о других.

Тэхен двигает обеими ладонями медленно, без усилий расслабляет, что снова отгоняет ненужные в моменте мысли. Прежде чем зайти дальше, он убирает руки, отчего Чонгук не успевает сдержать жалобно-недовольного стона — он вернулся на ту грань, что про очень близко.

Ему снова вторит ироничный смешок.

— Перевернись, — Тэхен хлопает его по бедру, отодвигаясь, чтобы не мешаться.

Чонгук не спорит, прижимается животом к ставшим горячими простыням, потому что так на самом деле удобно — когда не занимаешься пассивным сексом постоянно, приходится много мелочей учитывать. Он утыкается лицом в подушку, ощущая, как по позвоночнику едва ощутимо скользят прохладные пальцы — нежно, совсем не уместно.

Чонгук плечами ведет, когда его вновь колет отвращением, стоит Тэхену задеть широкие рубцы римской двойки, вырезанной на спине скальпелем и щедро расцарапанной по верхним контурам его собственными ногтями, которые он в ход пускает каждую чертову ночь. Давление тут же исчезает, но выдохнуть в облегчении он не успевает: прохлада почти сразу сменяется влажным жаром, когда от него не отстраняются, как было с бедрами, а повторяют то, что сделал он сам, еще пока сидел на коленях, — Тэхен обводит бугры шрамов языком и мажет сверху кончиком носа, будто пытается аромат разгоряченного тела в легких наглухо запечатать.

И это — слишком.

Есть разница между снятием одежды и обнажением души. Тэхен неловкой заботой сдирает все маски Чонгука вместе с кожей, а то, что спрятано глубже, наружу выворачивает — багровых разводов на белых простынях и надрывных криков для полной картины не хватает.

— Разбудишь, когда наиграешься? — едко комментирует Чонгук, чтобы хоть как-то сбавить градус личного.

И губу закусывает, сдерживая стон, когда на его шею сзади опускается тяжелая ладонь и сжимает до легкой боли — таким Тэхен нравится ему гораздо больше, так все лишнее становится туманным фоном. Чонгук поворачивает голову, укладывается щекой туда, куда только что утыкался носом, и жадно глотает воздух сквозь приоткрытый рот, когда чует дыхание на щеке и усилившуюся хватку под линией роста волос.

— Ты специально меня бесишь? — тянет мартовским котом Тэхен будто бы невинно, но то, как он коленом давит по внутренней стороне бедра, вынуждая ноги шире раздвинуть, выходит резковатым — именно таким, как Чонгуку хочется.

Снова щелкает крышка смазки, через секунду между ягодиц холодит щедро плеснутой влагой.

— Я не девственник, мне не нужны реверансы, — Чонгук хочет сдобрить ядовитую реплику гнилым смешком, но не успевает — выдыхает резко, ощущая давление уже трех пальцев.

— Предлагаешь тебя порвать? — а вот у Тэхена держать тон получается гораздо успешнее. Он сильнее вжимает Чонгука лицом в подушку, придавая движениям ладони резкости. — На такие аттракционы без меня, у меня нет кинка на садизм.

Чонгук замолкает. Он просто старается расслабить тело, окончательно признав, что еще на вечере Тэхен сказал чистую правду — с терпением у него ситуация будет получше. Он не торопит, не предъявляет претензий за ласковые поцелуи, что вновь начинают сыпаться на шрамы на плечах вместе с не самыми нежными толчками между ягодиц — поразительные контрасты. Таковые всегда ломают циничные маски, сквозь щели которых вытекает настоящее — густым потоком, оттенком напоминающим смешанный с кровью гной.

Чонгук ничего не говорит даже тогда, когда шелестит обертка презерватива — самое неловкое из всего неловкого, что только может произойти в постели, и обычно он болтает чушь в такие моменты, чтобы разрядить секунды идиотского перерыва между горячим и горячим.

Он утыкается лицом в подушку и задерживает дыхание, когда внутрь проникает головка. Не шевелится, терпеливо позволяя Тэхену самому разбираться с нюансами, хотя в его духе сделать что-то обратное. Насадиться сразу до конца, например, чтобы обоим стало больно.

Ему утром и так будет достаточно паршиво, чтобы усугублять муки совести еще и физическими травмами.

Чонгуку не позволяют долго прятать эмоции в пухе и ткани — Тэхен вынуждает его вновь повернуться лицом набок, чтобы видеть профиль. Он несильно подается бедрами вперед, втискиваясь до середины, и следит пристально за чужой мимикой, но ту слишком контролируют, чтобы по ней что-то считать. Так что он тихо спрашивает:

— Все хорошо?

Чонгук лишь угукает и чуть приподнимается, руку назад заводя. Он упирается ладонью в чужое бедро ниже тазовой кости, как бы давая понять, что, если что-то будет не так, он не смолчит. И только тогда Тэхен становится смелее, входя глубже; он прижимается носом под чужой мочкой уха и дышит прерывисто, поддерживая немаленький вес вытянутой рукой, вжимающейся в простыни рядом с лицом Чонгука.

Он все же падает на локоть, когда пах прижимается к ягодицам, и придавливает телом сверху, опаляя низким стоном взмокшую кожу. Чонгук пальцами ощущает тугие канаты напрягшихся мышц — Тэхену точно стоит огромных усилий сдерживаться вот так, чтобы дать ему привыкнуть.

Честное слово, лучше бы он не сдерживался вовсе.

Тэхен ведет ладонью по боку Чонгука, начиная слегка раскачиваться, и подныривает под вытянутую руку, упирающуюся ему в бедро. Приподнявшись на другом локте выше, он давит на предплечье, как бы заламывая, но это не приносит боли, да и двигаться особо не мешает — Тэхен делает это играючи, просто обозначая преимущества.

Чонгук демонстрирует принятие правил тем, что легко гладит Тэхена по мышцам живота — ровно там, где три шрама ужасных. И шумно выдыхает, когда Тэхен, выскользнув до середины, грубо толкается. Его рот снова играется с контрастами, мягко рассыпая поцелуи по позвонкам, пока рывки бедер становятся жестче — он не ускоряется, темп все еще размеренный, но он рваный, хлесткий, с губ хриплые стоны срывающий.

«Заломанная» рука начинает покалывать, и Чонгук слегка ею дергает; его сразу же отпускают, что тоже воспринялось бы в штыки из-за понимания, но он просто не успевает: Тэхен меняет угол, колючее удовольствие очередного толчка ударяет в пах, и звук концентрированного довольства Чонгук пытается задушить подушкой, прижимаясь к ней ртом. Но не то чтобы он тут хоть что-то контролировал — его сразу же разворачивают обратно, прихватив у корней волос.

— Не отбирай хлеб и зрелища у своих соседей-пенсионеров, — укоризненно говорит Тэхен, медленнее ведя бедрами и задевая каждое нервное окончание, заставляющее дрожать.

С губ Чонгука срывается предательский смешок, стоит ему представить, как на такую характеристику отреагировала бы молодая мать-одиночка, что живет через стенку с двумя маленькими детьми. Но звук быстро сменяется тягучим, когда Тэхен дергает тазом жестче, вжимаясь в ягодицы.

Замыленный взгляд едва различает сквозь марево возбуждения рисунок вен на его руке, на которую он опирается рядом с чужим лицом точно умышленно. Чонгук инстинктивно подается бедрами навстречу чужим и сразу же шипит от хватки другой руки ниже подвздошной кости.

Точно.

Все, что можно проконтролировать.

Очередной смешок, что согревает кожу на шее, когда он расслабляется, переставая тягаться за не так уж ему нужное лидерство, насквозь сочится самодовольством. В той же степени, как втрахивающие его в матрас толчки и тихие стоны двух тональностей — подогретой до кипения похотью. Такой горячей, что много времени Чонгуку не требуется.

Заметив, как его рука тянется вниз, Тэхен успевает ту перехватить и прижать к кровати, окольцевав с легкой болью запястье. Он наваливается сверху, прижимается грудью к влажной спине и, дыша сбивчиво, почти перестает двигаться — лишь слабо раскачивается бедрами, едва скользя внутри.

Ему хочется от души врезать за отобранный оргазм.

— Ты же не ждешь, что я начну тебя умолять? — делает почти то же самое Чонгук, только ядовитыми словами, однако те с запланированными посылами не справляются, ведь звучат откровенно жалобно.

Почти с той самой упомянутой мольбой, потому что он уже несколько раз был очень близко.

— Нет, — тихий ответ звучит тепло, выдавая усмешку. Тэхен прижимается носом к щеке, ведет к влажному виску, задевая губами скулу. — Ты не станешь, — говорит он, слабо толкаясь — силком удерживает на невыносимой грани, когда невозможность кончить уже ощущается болезненно. И переходит на шепот: — Даже если я начну тебя умолять умаслить мое эго, ты не станешь.

— Просто издеваешься.

Тэхен хмыкает. Отводит таз дальше, чтобы сделать глубокий толчок, оседающий грудным стоном на подушке, и снова замирает, чтобы сказать:

— Тебе нравится.

Он ведет бедрами по кругу нарочито медленно, задевая членом чувствительную точку, и давит сверху сильнее, когда Чонгук пытается перехватить инициативу. Вновь смеется приглушенно, путаясь носом во взмокших уже не только от душа волосах, и точно ловит крышесносный кайф от чужого послушания.

Вряд ли Тэхен не понимает, что Чонгук банально поддается, ведь далеко не хрупкая девчонка, которую легко физической силой подавить. Он мог бы сделать так, как ему приятнее.

Если бы захотел.

Он же все еще хочет, чтобы Тэхену тоже было хорошо. Это не исключение, он всегда легко подстраивается, не сбиваясь под внутренними метаниями, потому что все его предпочтения играют огромную роль, конечно, но самое главное из них — комфортная обстановка для обоих. И дело далеко не в альтруизме, в постели Чонгук жуткий эгоист и в первую очередь ставит на свое удовольствие, но так уж вышло, что это удовольствие достижимо тогда, когда никого ничего не сковывает. Только так ему удается отдаться процессу без сопутствующих мыслей типа: «все ли я правильно делаю» и «достаточно ли ему/ей приятно».

Поэтому он легко следует за импульсом, когда Тэхен тянет его на себя; он сгибает ноги в коленях и широко их раздвигает, упираясь локтями в пропитавшиеся влагой с тела простыни. Он роняет лицо на ладони и стонет сбивчиво, стоит члену в нем снова начать двигаться — ритмично, быстро, чертовски глубоко. В волосах смыкаются больно длинные пальцы, к спине прижимается горячая грудь, а тугая хватка давит в паху, водя по стволу в такт ударам о ягодицы.

В какой-то момент шею обжигает жадным поцелуем, что точно разольется позже багровым пятном, но это проходит мимо разума Чонгука, как и смыкающиеся следом больно зубы, что вторят откровенно жестким рывкам внутри и снаружи, которых хватает, чтобы с глубоким стоном кончить под себя.

Тэхен приподнимается на коленях, позволяя Чонгуку рухнуть животом на простыни. Кожа противно липнет к тканям, уделанным следами смазки, пота и спермы, однако это быстро перестает иметь значение: Тэхен отодвигается и за талию тянет его на себя, вынуждая сместиться к краю постели и шире развести бедра. Он упирается выпрямленной ногой в пол, укладывая ладонь туда, где шея Чонгука уходит в плечо; вторая плотно давит на поясницу, буквально приковывая к постели.

С губ Чонгука опять срывается глубокий стон, когда член вновь оказывается внутри, играя на повышенной чувствительности. Тэхен проникает глубоко, всем весом упираясь на ладони так, что Чонгук буквально не может шевелиться.

Он стискивает пальцами простыни до скрипа натуженных нитей, когда рывки бедрами Тэхена становятся размашистыми, остервенелыми — он выходит почти до конца, чтобы после с оттяжкой толкнуться; по комнате разносятся хлесткие шлепки и низкие хрипы, впечатывающиеся в кожу Чонгука колкими мурашками.

Он лишь глухо мычит, расслабляясь под голодными движениями близкого к оргазму мужчины, и выдыхает облегченно, когда тот с ритма сбивается, делая последние — слегка болезненные — фрикции. Тэхен задерживается ненадолго, дожимая удовольствие мелкими покачиваниями, а после выходит аккуратно; матрас прогибается под весом его утомленного тела, но Чонгук не поворачивается к нему лицом, предпочитая сначала восстановить функцию легких.

Несколько минут тишину нарушают лишь два громких дыхания, что постепенно стихают, выравниваясь.

— Все нормально? — спрашивает Тэхен, обеспокоенно поглаживая его по плечу.

— Я говорил, что ты животное? — сипло отвечает вопросом на вопрос Чонгук, ловя себя на мысли, что за глоток воды отдал бы сейчас все, что у него имеется. Не то чтобы богатств у него запредельно много, но что есть — ничего не жалко.

Ответом ему служит раскатистый смех. Организм теплом в низу живота вновь напоминает о себе.

Чонгук приподнимается на локтях, встряхивает головой и поворачивается лицом к Тэхену, который сразу же отзывается прямым взглядом; его зрачки все еще запредельно широкие, черные, но они не стремятся спалить страстью дотла. Они лишь греют, одаривая лукавством из-под опущенных пушистых ресниц, и Чонгук очень быстро уводит взор, «отшатываясь» от мысленной границы под названием «слишком личное» с рвением дикого животного, заманиваемого лакомством в капкан.

Еще и поэтому он сторонится случайных связей, потенциальных на одну ночь — в силу того, что внешность человека его интересует мало, в отличие от личности, он не умеет разграничивать секс и эмоции. Он как та самая пятнадцатилетняя наивная девчонка, что впервые к себе кого-то подпускает и надеется, что это навсегда — пусть ему самому отношения на данном этапе жизни нахер не сдались, послевкусие все равно остается мерзкое.

Он нашел для себя баланс — держаться «рядом» с одним и тем же человеком, который привлекает физически и ментально, ровно до тех пор, пока привязанность не уходит слишком глубоко. После такой кратковременной передышки от одиночества он всегда без особых сожалений идет дальше, прихватив багаж приятных впечатлений.

Тэхен в границы этого «баланса», к сожалению, совершенно не вписывается.

Чонгук ощущает пристальный взгляд кожей, пока обтирает следы с живота и паха своей рубашкой, валяющейся у кровати, которой все равно место в стирке после того, что произошло в туалете клуба — он уже там успел ее спермой заляпать. Он морщится, вспоминая, что случилось всего часа полтора назад.

Туалет клуба. Отвратительно.

Чонгук восемь лет подобной херней не страдал. Будь прокляты адреналин и вся поганая дрянь, что в его жизни безостановочно происходит. И Тэхен со своим упрямством бульдозера — тоже.

Он пьет из бутылки, стоящей у постели, и морщится — алкоголь по пересохшей и зудящей от стонов глотке то еще удовольствие, но до кухни идти банально лень. Он натягивает белье и встряхивается; ему хочется почесаться от чужого внимания, но он делает вид, что совершенно ничего не замечает.

Подходя к лоджии и хватая с подоконника сигареты с зажигалкой, Чонгук инстинктивно касается взглядом россыпи лежащих изображениями вниз рамок на книжной полке, пусть смысла перепроверять нет никакого — он научен опытом, оттого все компрометирующее запрятано по самым глухим углам квартиры, да и подчистить «хвосты» он успел, пока Тэхен был в душе, куда его отправили первым.

Стоит двери отвориться, и по влажной коже беспощадно бьет прохлада врывающейся через узкий просвет улицы — на лоджии приоткрыто одно из окон. Тут же раздается недовольное гурчание Пса, который едва не врезается лбом в голень Чонгука, залетая в комнату. Он носится из угла в угол, громко «рассказывая» стенам, как его «забыл» поганый хозяин, и тот самый поганый хозяин, хохотнув, косится на все еще растянувшегося по влажным простыням Тэхена.

— Прикройся, — его взгляд на секунду опускается на пах мужчины, выставленный на обозрение любому, кто захочет подсмотреть.

Тот, не стесняясь, даже не думает слушаться — он руку за голову закидывает, разваливаясь вальяжнее, и тянет не хуже разнеженного кота:

— Боишься смутить ребенка?

Впрочем, именно разнеженного кота он в данный момент больше всего и напоминает. Кто бы мог подумать.

— Опасаюсь, что тебе не останется, чем гордиться, — поправляет Чонгук, не брезгуя обратиться к саркастичным интонациям. Он выуживает сигарету из пачки, продолжая: — Ему завидно, — он кивком указывает на бегающего кота, зажимая фильтр зубами, и говорит, чуть шепелявя: — У тебя яйца есть, а у него нет.

Лукавая улыбка с лица Тэхена сразу же сползает. Он находит взглядом Пса и бормочет под нос, следя за взбесившимся из-за того, что на него так надолго «забили», котом:

— Бедное животное.

— Посмотрел бы я на тебя, если бы ты попытался жить с ним в марте, — бросает Чонгук напоследок, прежде чем ступить босыми ногами на ледяную лоджию.

Он морщится, стараясь запомнить, что надо врубить теплые полы и пореже забывать закрывать наглухо окно, ведь пусть у него терпимость холода приемлемая, осень — она коварная. Он усаживается в кресло, сильно вжимаясь саднящими на постоянке лопатками в плетение, и бьет щелчком пальцев по колесику зажигалки.

Он успевает сделать лишь два глубоких затяга, прежде чем Тэхен ожидаемо выходит следом, задержавшись для того, чтобы выбросить резинку, надеть белье и — о боже, да — налить в кружку воды. Передав последнюю, опустошенную наполовину, Чонгуку, он мажет взглядом по пейзажу за окном и садится на пол, сгибая и широко расставляя ноги; укладывает руки на колени и отбрасывает макушку на ограждение, смеряя мужчину напротив взглядом из-под опущенных ресниц.

Кажется утомленным, но все еще чертовски разнеженным. И это ему тоже — кто бы сомневался — идет.

Жадно глотая воду, Чонгук озабоченно рассматривает те места, где голая спина Тэхена впечатывается в каменную кладку. Он плечами передергивает, потому что ему и так холодно, но его сегодняшний гость и вовсе решил попрактиковать закаливание, способное обратиться простудой. А ведь ему и так всегда зябко, судя по тому, что свою квартиру он топит до духоты.

Однако Чонгук не высказывается, потому что даже сам с мыслями смириться не может — они слишком о многом ненужном ему сообщают. Он молча убирает кружку на столик рядом, вручает Тэхену в протянутую ладонь пачку сигарет и зажигалку и отслеживает, как тот подкуривает и морщится, ведь эта крутка табака, как практика уже показала, для него чрезмерна.

Взор сам сползает к шрамированному плечу, где обширные рубцы из-за прохладной температуры сильнее выделяются на общем фоне карамельной кожи — они смотрятся чуть светлее, почти как витилиго на минималках. Медленно затягиваясь, Чонгук брови к переносице сводит, пока воображение прикидывает ситуации, в которых возможно получить подобную травму.

Представить достоверных не получается. Чтобы попасть несколько раз ровно в одно и то же место с разницей разве что в сантиметр, нужно жертву тщательно зафиксировать и упорно жать на спусковой крючок, приблизив ствол к телу почти в упор.

Что-то из разряда невозможных раскладов.

— Ты хочешь спросить, — заметив чужой пристальной взгляд, констатирует Тэхен.

Зажав сигарету в уголке рта, Чонгук упирается макушкой в выступ окна позади. Смотрит пристально в чужие радужки, что сканируют его лицо так же внимательно, и выдыхает тонкие струйки дыма носом.

— Хочу, — признается он, не лукавя, ведь, помимо желания покопаться в жизни напарника, его жрет и рвение неуемного исследователя. — Но это не мое дело.

Тэхен усмехается тихо. Он разминает пальцами сплюснутый табак, прежде чем заполнить легкие ядом; следующие слова марают воздух вместе с сизыми клубами, вырывающимися изо рта:

— Задавая вопросы о Сохи, ты вел себя смелее, — говорит он, и в хрипловатом тоне слышится осуждение.

Чонгук непонимающе брови заламывает. Он с любопытством изучает мужчину, который глаза прикрыл и языком медленно горечь с губ слизывает, прежде чем снова ее обновить, касаясь фильтра.

— Ты недоволен тем, что я однажды залез в твою личную жизнь… — высказывает Чонгук, подозрительно прищурившись. Он выдерживает паузу, дожидается, когда Тэхен вновь удостоит его взглядом, прежде чем озвучить следующее предположение: — Или тем, что я не лезу в нее сейчас?

Кажется, ответа сам Тэхен не знает, потому что на его лицо моментально опускается та ипостась эмоций, которую он без устали юзает, изучая материалы расследования, — свидетельствующая о глубокой задумчивости.

Он молчит. Уводит взор на кончик сигареты и рассматривает так пристально, будто оранжевый уголек, постепенно превращающийся в сухой пепел, может ответить ему на волнующие вопросы.

Или, возможно, он ловит там аналогию с воспоминаниями, что вот так же однажды становятся блеклыми, однако могут полыхнуть ярким пожаром, подлей туда с канистру керосина.

— Я не дурак, Тэхен. Я прекрасно знаю, как выглядит огнестрел, — Чонгук продолжает разговор, осторожно подбирая слова, потому что те как раз из разряда опасного топлива. — Ствол не самого мелкого калибра, плечевая у тебя, скорее всего, треснула… — Вместо утвердительного ответа Тэхен молча потирает ровно там, где точно на костях когда-то темнели костные мозоли. — И старые шрамы отличаются от свежих, тем более те, которые мы получили в детстве.

Тэхен все же в его сторону косится.

Чонгук задевает собственный рубец на щеке, двадцать лет назад выглядящий совершенно иначе — тоньше, короче, чуть розоватый, различимый с расстояния нескольких шагов.

— С Сохи ты сам меня толкнул на низость, я не собирался лезть тебе в душу, — пусть Чонгук лукавит, но все же не до конца — до определенного момента ему было абсолютно похер, чем живет напарник. — Но это… — он указывает зажатой между пальцами сигаретой на руку Тэхена точно туда, где витками некрасиво зажившей кожи стягивается предмет их неловкого диалога. — Такие вещи — личное дело, и меня они не касаются, пока ты сам не решишь иначе. Вот поэтому я не спрашиваю, — он вновь делает затяжку, прежде чем признаться без обиняков: — Но мне любопытно, скрывать не стану.

Он не ждет ответа, ведь, поменяйся они местами, сам бы такового не дал. Чонгук уводит взор за окно, следит за мигающими звездами, травясь дымом, и оказывается совершенно не готов услышать тихое:

— Подарок на день рождения.

Он резко поворачивается к Тэхену лицом, но теперь тот глаза прячет — вновь ищет сигналы на тлеющем угле, разминая табак слабыми потираниями. Он усмехается именно в той степени равнодушия, при виде которой пора уже бить тревогу — будто фильм какой-то пересказывает, а не повествует о фрагментах собственной жизни.

Чонгук ежится от прохлады, ловя за хвост мерзкое чувство дежавю. Он уже видел запущенные случаи, когда человек бесконечно прячется от проблем и доводит до такой степени, что просто выдирает кусок впечатлений из эмоционального спектра и утаивает под непроницаемой «паранджой» даже от самого себя за ненадобностью, потому что так проще.

Вот только поганая ирония в том, что это проще — чертова лотерея, где вместо маловероятного выигрыша узкая тропка по минному полю. Можно смотреть на свою жизнь со стороны, продолжать игнорировать в надежде, что прошлое никогда не догонит.

И оно действительно может не догнать вплоть до могильной плиты, позволяя существовать более-менее стабильно и без нервных срывов.

Но увы, и догнать может — тоже. И если так случается, это редко происходит в ожидаемый момент. И еще реже — не заканчивается катастрофическими последствиями. Выходом из окна, например.

Чонгук внезапно вспоминает, что Тэхен живет на опасно высоком этаже.

— Занятный подарок, — осторожно выдыхает Чонгук. Сейчас любое его слово как тот самый тычок палкой на каждом шагу по минному полю — один неверный и рванет. Однако молчание — это про рванет точно. — И не случайный.

— Если бы семь лет подряд я напарывался на случайную пулю одной и той же рукой, меня бы в книгу рекордов Гиннеса вписали, — произносит Тэхен с отчетливыми юморными нотами, которые напитывают разговор еще большим пониманием серьезности проблемы. Его губы в улыбку тянутся, когда он замечает, как Чонгук бровь изгибает, и поясняет: — За то, что поломал к херам теорию вероятности.

Семь.

Лет.

Подряд.

В день рождения.

Пиздец?

Пиздец.

— И когда ты в последний раз праздновал день рождения? — Чонгука коробит от ебано-завуалированной формулировки, но суть в том, что прямая совсем не уместна.

Когда человек готов к откровенным вопросам, он не «выпрашивает» их у левого человека своей жизни, с которым по какой-то нелепой случайности оказался в одной постели. Он идет изливать душу тому, кто пусть и не способен вымести весь мусор из черепной коробки, но все же может научить и с лютым бардаком нормально жить.

Хотя вряд ли у Тэхена много возможностей «пообщаться за травмы» откровенно с кем-либо, даже если он хочет. Чонгук не бьется об заклад, что понимает посылы правильно, но если он не ошибается в том, кто жал на спусковой крючок, то ситуация полное дерьмо.

— В восемнадцать, — Тэхен задумывается, задерживая клубящийся яд в легких, а потом весело усмехается. — Кстати, действительно в последний раз праздновал, — выдает оптимистично, вместе с гнилыми словами пропитывая атмосферу едким дымом. — Четырнадцать лет подряд просто напиваюсь в одиночестве.

— Первый, значит, в двенадцать…

И вот тут до Тэхена, кажется, все же доходит, что и кому он сказал: его глаза широко распахиваются, а тело застывает так, будто его мифическая Горгона взглядом одарила. Он медленно поворачивается так, чтобы посмотреть на Чонгука.

И, посомневавшись с пару секунд, все же снисходит до ответа:

— Значит, — звучит приговором.

Чонгук практически уверяется в мерзких предположениях, потому что хронология сходится слишком, чтобы интерпретировать как-то иначе.

Исчезновение дочери.

Смерть жены.

Отличная почва для того, чтобы слететь с катушек, когда ты уже достаточно отбит, раз занимаешься, блядь, работорговлей. И жертва для срыва самая подходящая — двенадцатилетний сын, неспособный дать отпор и верящий в авторитет родителя вопреки жестоким поступкам просто потому, что иначе еще просто не научен.

Похоже, горькое сочувствие слишком легко читается по лицу Чонгука, потому что следующим от Тэхена звучит жесткое, воздух рассекающее метафорическим лезвием:

— Не смей этого говорить.

Чонгук тушит сигарету, рукой упирается в подлокотник и роняет на ладонь голову, не сводя взгляда с ощетинившегося мужчины. Легко представить, как появилось каждое острие из тех, что направлены сейчас в ее сторону: потерявший двух близких ребенок тянется к третьему — последнему, — а его раз за разом бьют наотмашь, заставляя все человеческое трескаться, рассыпаться осколками. Те перемалывают все внутри в фарш, превращают детскую личность в вот это вот — непонятное, закрытое, никому не доверяющее, больное.

И потом извращенное, побитое самым дорогим — единственным, если так подумать, — близким выплескивается наружу, чтобы задеть каждого, кто позволит себе сделать шаг навстречу. А однажды кто-то случайно все же преодолевает барьеры, и тогда все мутное, изуродованное начинает литься бесконтрольным потоком. Тоже с шипами, раздирая глотку, но до костей честно.

Чонгуку совсем не к месту оказываться тем, кто, не стремясь, переступил в мире Тэхена ту самую грань защиты. Но все же он делает тон мягче, произнося:

— Девчачьи приколы типа «Я путаю жалость с сочувствием»?

— Девчачьи приколы типа «Это не помогает», — припоминает Тэхен его собственную фразу.

Чонгук осекается и, замявшись на пару секунд, выдыхает:

— Туше́.

Тэхен отталкивается от стены, пересаживается на колени и подползает к ногам Чонгука. Опершись рукой на обнаженное бедро, он перегибается через мужское тело, чтобы утопить окурок среди россыпи пепла, но после на место не возвращается — чуть приподнимается, чтобы оказаться лицом к лицу с Чонгуком.

Изучает обеспокоенно ноющую от удара Бомгю скулу, задевает кончиками ледяных пальцев и только потом позволяет себе посмотреть в чужие глаза, где — Чонгук уверен — вопреки запрету плещется глубокое сочувствие.

Тэхен языком цокает, прежде чем, подцепив металлическую штангу в соске ногтем, пробасить тихо:

— Не забивай голову ерундой.

И опуститься носом к шее, чтобы втянуть призраки ароматов парфюма — ну точно какой-то фетиш — и слизать обжигающим на контрасте с улицей языком предательские мурашки с кожи над бешено бьющейся сонной артерией. Он сползает ниже, стискивая ладонями бедра, чтобы раздвинуть их шире.

— Это что-то про селфхарм? — Тэхен проводит упругим кончиком языка по соску, оставляя влажные разводы на блестящих шариках пирсинга.

Чонгук догадывается, что спрашивают его вовсе не о тех модификациях, делать которые действительно местами больно. Тэхен точно видел уродские царапины на лопатках, выглядящие отвратительнее ювелирно сделанных Двойкой при помощи скальпеля полос, потому что его собственные ногти порой раздирают кожу в труху.

Но ответить прямо даже после откровений Тэхена Чонгук не может — у него нет ни одного запасного плана для маневра. Потому он рассказывает только то, что вписывается в рамки высказанной вслух формулировки:

— Про самоопределение, — выдыхает он и, посмотрев вниз, натыкается на горящие любопытством глаза. — Мне в Штатах несколько лет было чертовски одиноко без постоянного присутствия родителей и друзей. Я очень сильно закопался в себе. Новые приятели появились только через два года, мне было всего семнадцать, я долго находился наедине с собой. Естественно, я принялся подражать примерам. А потом Люк. Я им искренне восхищался.

Чонгук слегка морщится, когда Тэхен впивается в его бедро сильнее после сказанных слов.

Он смотрит укоризненно, и хватка тут же слабеет, кончики пальцев гладят нежно, будто извиняясь.

— Я завидовал его свободным взглядам на жизнь, начал копировать все его повадки, — Чонгук плечами ведет. — А потом затянуло. Когда в универ уже здесь поступил, с Едж познакомился, — он вздыхает тяжело, невольно вспоминая лицо молодой девчонки, погибшей в том числе и по его вине. — Она взбалмошная такая была, подрывная, — он скупо улыбается. — Постоянно меня подбивала что-нибудь новое попробовать, так что почти все, что на мне есть, — ее творческие порывы.

Тэхена ответ, похоже, вполне удовлетворяет, потому что наводящих вопросов он больше не задает. Лишь дарит скупую улыбку, прежде чем вновь опуститься лицом, чтобы очертить языком рельефы на прессе. Он ведет ниже, вжимается носом в белье и проводит губами по члену под тканью.

Молодая кровь сразу же приливает к низу живота, заставляя голос хрипеть, когда Чонгук замечает:

— Быстро ты.

Ответом звучит тихий смешок. Тэхен слегка задевает зубами очертания начавшего напрягаться члена.