Глава 20 (1/2)

— Он все равно будет цеплять тебя, пусть и допрашивать ему придется меня, — говорит Тэхен размеренно, используя полицейскую лексику применимо к конференции, что не так уж и неуместно, учитывая грядущее через несколько дней.

Он медленно ступает вдоль стены, рассматривая висящие там в черных простеньких рамках фотографии — такая инсталляция организована в комнате отдыха их этажа уже как лет пять кряду, что придумали для сплочения коллектива.

— Знаю, — отрешенно комментирует Чонгук. Он лежит на кожаном диване в углу небольшого помещения, подбрасывая к потолку теннисный мяч и краем глаза следя за перемещениями напарника. — Хван начнет с вопроса о том, как связан твой перевод со мной, и можешь ответить что-то вроде того, что решил меня урыть, — предлагает он. — Типа я настолько хреновый специалист, что ты захотел показать мне, как работают профи.

Несмотря на контекст, вариант не самый отвратительный.

Сплетня о соревновании меж двумя ведущими дело детективами привлечет много внимания и сместит фокус с тех вещей, которые на самом деле прозвучат для общественности страшно. Точно лучше, чем невозможность скоро выйти на убийцу, что несколько лет безнаказанным по улицам Сеула разгуливает. Гораздо оптимистичнее инфы о связи Двойки с Чонгуком, что пусть по логике и не делает их соучастниками, но для обывателя — вполне.

Предложенный Чонгуком выход тем более уместный, чем обнажить на публику интерес Тэхена к делу из-за родства с одной из жертв другого серийника, как и весь пласт взаимоотношений Киена и Кукловода — на сладкое. Куда ни глянь, возможный конфликт полицейских во всей этой вакханалии — меньшее из зол.

Но Тэхена почему-то такой вариант не устраивает.

— Нет, — отмахивается он и к одному из снимков лицом приближается, чтобы внимательнее изучить, похоже.

Присмотревшись, Чонгук тянет уголок губ вверх, понимая, что Тэхен ищет на изображении его, потому что там вся вторая следственная группа запечатлена. Как же Киму не повезло, что почти всегда фотографировал именно тот, кого среди остальных стараются обнаружить.

Чонгук в жизни бы не допустил, чтобы тут осталось висеть то, что как-то может спалить его ложь перед напарником.

— Я не обижусь, — слабо настаивает он на попытке пустить разгромную сплетню, в очередной раз мячик подбрасывая. Это было бы даже забавно — понаблюдать за тем, как общество начнет распинать несуществующие отношения.

Спустя секунду пальцев касается шершавая ткань, которую он сжимает сильно, ведь ответные слова Тэхена резки:

— Я сказал, что не буду этого делать, — он говорит твердо, оборачиваясь, и руки на груди скрещивает, отчего мышцы на предплечьях напрягаются.

Чонгук зачем-то такие мелочи подмечает.

— Да, ты прав, — все же констатирует он, находя весомую причину так сопротивляться.

Чонгук взгляд к потолку обращает и морщится, когда в шее, которой он на подлокотнике лежит, не вмещаясь в короткое полотно дивана, ломит.

Мяч вновь летит вверх вместе со срывающимися с губ фразами, что звучат чуть тише:

— Так можно слишком сильно спровоцировать Киена, — он брови к переносице сводит и мимолетно языком пирсинга в губе касается, наслаждаясь привычным образом, к которому наконец смог вернуться, ведь никаких высших начальников сегодня не ожидается. — А труп твой нам пока не нужен.

Чонгук осекается, когда последняя фраза в воздухе растворяется гробовым молчанием. «Пока» прозвучало малость неуместно и в контексте их совершенно неадекватного сотрудничества, и в контексте того, что он никак не может убедить себя в том, что решать судьбу Тэхена — не самая поганая низость его жизни.

— Я не собираюсь порочить тебя каким-либо образом вовсе не из-за Киена, я его не боюсь, — вновь заговаривает Тэхен лишь спустя три «полета» теннисного мяча под потолок.

Чонгук хватает игрушку и больше не отправляет ее в воздух, он лицо к напарнику поворачивает, чтобы саркастично заметить:

— Если ты думаешь, что я восхищусь тем, какой ты бесстрашный, то зря стараешься, — он кривит губы в ядовитой ухмылке. — Я скажу, что тебе пора лечиться.

И, оттопырив палец указательный от остальных, сжимающих сочно-зеленый мяч, стучит себе по виску, визуально намекая на род деятельности специалиста. Чонгук опускает тот факт, что и ему нужно абсолютно идентичное направление по известному адресу.

— Будто я когда-то это отрицал, — отмахивается Тэхен вальяжно и жарит взором почти что заживо, заранее заставляя напрячься. К счастью, Чонгук успевает подготовиться, чтобы не среагировать на следующее заявление мимикой: — Я не собираюсь каким-либо образом рушить твою репутацию даже ради расследования и Сохи. Не потому, что боюсь, а потому, что не хочу.

Честное слово, Чонгук успел пожалеть о том, что ляпнул в темноте своей кухни тупую шутку о кинке на честность, потому что то, как она все между ними изменила, раздражает его последствиями. Он уже скучает по денькам, когда Тэхен помалкивал большую часть времени, ведь теперь, когда тот никак не может заткнуться, Чонгук вообще не представляет, как вести себя правильно. Он каждый раз ощущает себя так, будто перед ним несколько запертых дверей и он никак не может решить, какую открыть, не имея ни единого предположения о том, что за ними ждет.

Но предчувствуя, что за каждой — пиздец.

А еще взгляд Тэхена — тот категорично изменился. Он следует за Чонгуком несколько дней по пятам, ощущаясь искрами мурашек по коже. То, как Тэхен смотрит, падает на хребет тяжелым грузом. Он будто в самое нутро пытается залезть и все там разворошить.

И нет, чужой взор и раньше не было выдержать легко — от Тэхена изначально веяло холодом, призывающим плечами передернуть. Однако теперь в глубинах темных зрачков танцует горячее пламя, которое, не касаясь напрямую, умудряется все равно все, к чему обращается, поджигать. Но не палит дотла, а лишь томит предвкушением.

Слишком навязчивый диссонанс, чтобы быстро адаптироваться.

— Речь не о твоих желаниях, — Чонгук все еще пытается переправлять каждый подобный разговор в нейтральное русло.

— Нет, Чонгук, — Тэхен так же усердно ему этого не позволяет. — Все, что я скажу, — это только то, насколько восхищен твоими профессионализмом и подходом к делу. Может быть, еще то, как мне нравится с тобой работать.

— Отличная шутка, — фыркает Чонгук, опять мяч подбрасывая.

И тот едва не приземляется ему в лицо, когда он не успевает среагировать и поймать, слыша следующее, произнесенное твердо:

— Это не шутка.

Мяч ударяется о подлокотник рядом с его ухом и отскакивает на пол. Под глухую дробь ударов о плитку Чонгук медленно поворачивается к Тэхену, который уже ждет — моментально перехватывает взор.

Чертов талантливый кэтчер, только не инвентарем бейсбольным жонглирующий, а зрительными контактами.

И снова слишком пристальный взгляд. Чонгук под ним ощущает себя дичью, за которым следует прицел двустволки, подгадывая момент для точного выстрела. В низу живота тяжелеет — тоже не в первый раз за последние дни, начиная с темных минут в стенах его маленькой кухни, — и он снова списывает все на инстинкт самосохранения.

Ибо проблемы не существует, пока ты ее не признал.

— Кажется, я уже говорил, что мне не нравится амплуа шутника, — жмет плечами Тэхен невинно, когда зрительный контакт затягивается, но ответных слов никаких не следует.

Чонгук на пару секунд веки опускает и дыхание переводит, призывая себя не отвечать на провокации, даже если язык зудит подходящими по всем фронтам репликами. Им обоим подобные баталии, что все меньше напоминают шуточные, ни к чему.

Вновь позволив тусклым лампам раздражать склеру, Чонгук опять смотрит в потолок. Он заводит руки под голову, раз ладони теперь занять абсолютно нечем — искать мяч, куда бы он там ни укатился, по-банальному так лень, — и ноги скрещивает на противоположном подлокотнике, упираясь подошвой одного ботинка в носок другого.

— Нужно дать обществу что-то весомое, чтобы на какое-то время ослабить внимание к расследованию, — говорит он то ключевое, что они до сих пор не решили.

Им необходимо вывалить какой-то фрагмент разрушительной правды, чтобы в его тени виртуозно спрятать все остальное — способное не только заруинить их карьеры, но и навалиться на обывателя мощным массивом паники.

Тэхен многозначительно хмыкает на очередное показательное отстранение Чонгука, но никак не комментирует. Он подходит к столу в другом углу помещения, усаживается на него и, уперевшись ладонями позади себя, вальяжно разваливается.

— Расскажем о Художнике? — предлагает лениво.

Чонгук задумывается, задевая зубами пирсинг в языке, отчего слабый звук ударяется о стены в серых обоях. Идея достойная — ажиотаж от родства Киена с Художником будет страшным, ведь в свое время папаша Двойки привлек к себе много внимания, гражданским на пару недель обсуждений хватит. Однако есть одна проблема:

— Как объясним? — что он и озвучивает. — Я не стану светить связь моего отца с Двойкой и тем более не позволю обнародовать информацию о том, что последняя жертва Художника выжила, — говорит он немного резче, косясь на напарника. — Эти данные решат ряд проблем, но…

Тэхен не дает ему закончить:

— Создадут гораздо больше новых, Чонгук, я не тупой, — он чуть голос повышает, слова произносит отрывисто, будто на самом деле задело. — Позволять населению узнать о том, сколько всего могут скрывать правоохранительные органы, никто не собирается, мы вроде пытаемся предотвратить панику, а не создать ее, — тоже уходит в подробности, на что Чонгук, чуть вбок лицо повернув, бровь вскидывает мол: «И что ты тогда предлагаешь?». — Скажем, что секретные данные, которые нельзя раскрывать до конца расследования, чтобы не спугнуть преступника. Такое заявление тоже вызовет недовольство, но оно перекроется тем, что мы дадим хоть какую-то конкретику. Волнения будут минимальными.

— Хм, — хочется сказать слова восхищения, потому что в имеющихся условиях выход и правда отличный — отец Тэхена нехило постарался, натаскивая сына на методы управления толпой. Однако Чонгук разоряется лишь на: — Звучит неплохо. Они уже не смогут предъявить за нашу полную несостоятельность.

— Про его внешность не знает никто из выживших? — уточняет Тэхен, снова зарабатывая вскинутую в немом вопросе бровь. На что глаза закатывает, прежде чем сказать: — На случай, если я ляпну эту чушь, а потом кто-то вылезет из какого-нибудь инвалидного кресла и во всеуслышание заявит, что я напиздел. Выйдет неудобненько, если меня поймают на лжи на камеры.

Чонгук головой покачивает с такой амплитудой, с какой позволяет положение, и стонет приглушенно, когда шейные позвонки вновь простреливает болью. Он усаживается, закидывая ступню левой ноги на бедро правой, барабанит пальцами по колену по центру сквозной дыры в джинсе.

— Одна девушка орет, что видела его без маски, — упоминает он о жертве, свихнувшейся больше всех после рандеву с вооруженным скальпелем Двойкой, и усмехается, заметив, как Тэхен насторожился — его плечи напряглись, из-за чего ткань рубашки под ключицей чуть разошлась, обнажая больше смуглой кожи. — Там полное несовпадение, так что глюки, скорее всего, — спешит Чонгук успокоить. — Его никто не видел, кроме меня и Хосока. Я тебе это гарантирую.

Лишь сказав последние фразы, он мысленно чертыхается — слишком удобные формулировки, чтобы зацепиться и задать вопрос вроде: «Опиши Двойку подробно». Но таковой не звучит, Тэхен расслабляется и взгляд уводит к окну, где уже давно стемнело.

Чонгук облегченно выдыхает через приоткрытый рот, стараясь сделать это потише. Все же какая удача, что Тэхену неизвестно, насколько хорошо он рисует, иначе мог бы затребовать портрет Киена, а возразить что-то весомое удалось бы вряд ли.

— Ладно, вроде все основное решили, с остальным на месте разберусь, — недолго помолчав, заявляет Тэхен. — По завтрашней тусовке вопросов нет?

— Кто вообще устраивает кутеж во вторник? — бурчит Чонгук под нос.

Тащиться куда-то перед насыщенным рабочим днем совершенно не хочется. В его картине мира всякое злачное приходится всегда на пятницу, ибо нужна пара дней, чтобы соскрести похмельное нечто с кровати и прийти в бюро если уж не совсем свежим — что после того, как тебя один отбитый ублюдок пытался в фарш перемолоть, в принципе проблематично, — то хотя бы более-менее адекватным.

Но у богатых свои причуды.

— Люди, которые могут сами себе выдать выходной, либо те, кто вовсе не обременен работой, — жмет плечами Тэхен, с его губ смешок срывается, вполне веселье напоминающий. Он спрыгивает со стола и, спрятав руки в карманы темно-синих классических брюк, медленно тащит бренное тело к окну, по пути сообщая детали: — Большая часть всех, кого ты там увидишь, самое тяжелое, что делали — ресницы красили или галстук завязывали.

— Везунчики, — искренне лишь отчасти комментирует Чонгук, внимательно следя за каждым шагом напарника. — Дресс-код?

— Официально вычурная классика из каталогов высшей моды. Но к тебе это не относится, — выглянув на улицу, говорит Тэхен. Он раскачивается с пятки на носок, стараясь высмотреть что-то на парковке, куда открывается вид из этого помещения, и иронизирует: — Твой внешний вид — кладезь возможностей взбесить не только Минхека, но и всех остальных.

На его губах рисуется аномально блаженная улыбка.

— Ты от этого тащишься? — спрашивает Чонгук с подозрением.

Он никак не понимает истинного отношения Тэхена к высшему обществу. Конечно, некое презрение не заметить сложно, но возможные причины никак в полноценные гипотезы не складываются.

Тот молчит недолго — вроде вопрос его не напрягает, но руки из карманов он все же достает, чтобы после скрестить на груди. Он смотрит вдаль, похоже стараясь подобрать верные формулировки, а потом отвечает с таким налетом сарказма, что им будто бы весь воздух пропитывается, потрескивая издевательством на каждое слово:

— Все твари высшего света так забавно реагируют, когда что-то идет вразрез их мировоззрению. Каждый из них считает себя верхушкой пищевой цепи, и когда их скидывают с пьедестала, за этим очень занятно наблюдать.

Сказанное многое объясняет. Но все еще далеко не все.

— Не считаешь себя верхушкой пищевой цепи? — продолжает «допрашивать» Чонгук, стараясь нащупать то радикальное отличие от упоминаемого общества, чтобы, быть может, хоть так понять, почему Тэхен себя так сильно противопоставляет родной среде.

Но тот не ведется, а вновь отправляет разговор на свое поле, коим обзавелся не так давно, за что Чонгук клянет собственный длинный язык:

— Не считаешь меня человеком? — спрашивает Тэхен.

Он чуть поворачивается, чтобы посмотреть напарнику в глаза; он опять щурится в той самой игривости, которая никак не займет категорию «привычное», ведь долго думалось, что он в такие эмоции вообще не умеет.

Чонгук снова находит лишь один выход — воздержаться от ответа.

— Чем контрастнее ты будешь выглядеть, тем лучше, — вновь отвернувшись к стеклу, говорит Тэхен. — Ты спровоцируешь Минхека неуважением к его правилам, и мне станет гораздо проще вывести его из себя.

— Ты зря даешь мне карт-бланш.

Губы мужчины у окна вновь тянутся в улыбку — Чонгук видит это в отражении, которое достаточно отчетливое из-за того, что на улице темно. И в том выражении, что принимает лицо Тэхена, уже не чувствуется того блаженства, что про «зацепить оппонента».

Оно напоминает удовлетворение.

— Минхек бешеный на такие вещи, — Тэхен тоже избегает конкретных объяснений, продолжая держаться формальностей обсуждаемой темы. — У него огромные траблы с самооценкой, его отец лишил наследства после того, как дед оставил всю коммерческую недвижку внуку. Говорят, там жуткий скандал был, — последнее звучит слишком злорадно, чтобы не заметить. — Плюс мамаша его ни во что с детства не ставила. Им манипулировать легче легкого. Особенно если он будет обгашеным, — Тэхен тихо хмыкает. — А он точно будет.

Чонгук запоминает сказанное, записывает в воображаемый список, чтобы заранее определить каждое завтрашнее действие. Так уж вышло, что его цели гораздо глобальнее того, что задумал Тэхен. Если бы не навязанный комиссаром компромисс с наркошами, он уже оспорил бы необходимость присутствовать на чужом празднике, ведь подозревает, что его первоначально туда заманили ради того, что уже успели провернуть ранее. Вряд ли причины держаться плана у Кима все еще существуют, но то, что он так и не оттормозился, — Чонгуку на руку.

Но Тэхену об этом знать пока не обязательно.

— Его отношение к нетрадиционной ориентации? — уточняет Чонгук то, что может сильно облегчить ему жизнь.

— Нейтральное, пока речь не идет обо мне, — не скупится на честность Тэхен.

— Минхек в курсе?

— Естественно, — фыркает он так, будто Чонгук глупость какую сморозил. — Мы не одну тусовку вместе по юности провели, он видел, кого я предпочитаю в своей постели. Если он подумает, что между нами что-то есть, он попытается настроить тебя против меня.

— А он подумает?

Тэхен опять удостаивает его взгляда. Смотрит прямо и пристально, снова призывает поежиться. И заявляет как само собой разумеющееся:

— В этом весь смысл.

И что-то Чонгуку подсказывает, что яркая демонстративность до сей секунды совсем не планировалась.

Впрочем, Тэхен не позволяет ему долго об этом раздумывать, продолжая выкладывать возможные обстоятельства, что станут завтра для них испытанием:

— Он начнет тебя цеплять, чтобы досадить мне. Будь готов к тому, что он будет оперировать разными мерзкими фактами из моей биографии.

Тэхен наконец перестает чертить по лицу Чонгука линии внимательным взором, он в какой уже раз обращает тот улице, будто там представление какое разворачивается. Его плечи чуть опускаются, от сжавшейся позы веет робостью, осторожностью даже, что уже не впервые наталкивает на мысли о том, что ему важно чужое мнение.

Язык так и зудит ляпнуть хоть что-то, что убедит — никакие слова Минхека не смогут Чонгука настроить против. Но те воздух не сотрясают. Они ведь не нужны никому из них.

Не нужны обоим.

* * *Сумрак в комнате успокаивает уставший за бешеный день взгляд — просачивающийся сквозь большое окно гостиной лунный свет ползет разводами по серым обоям, но не жалит зрачки, позволяя расслабиться.

Откинувшись макушкой на спинку мягкого кресла, Чонгук пялится в темный потолок, отслеживая мерцание в занятных переплетениях металлических узоров массивной люстры. Он наслаждается тишиной, что нарушается лишь тихим тиканием настенных часов: изящных, вписанных в несколько пересекающихся квадратов и покрытых белым напылением, напоминающим хлопья снега, рассыпанные по черной поверхности круглого циферблата. Это произведение искусства Сокджин притащил ему подарком с пять лет назад из Японии, однако забрал сразу же, как Чонгук сменил место жительства, потому что «я не дам такой красоте пылиться в твоем клоповнике, верну, когда мозг включишь».

Все вокруг: куча книг в массивных дубовых шкафах, что передавались друг другу с детства для разделения впечатлений на двоих; безделушки бесполезные, привезенные сувенирами из путешествий; даже до сих пор смятые и лежащие бесхозными на пыльных полках плакаты попсовых и не очень групп, кем оба увлекались в юности — целая жизнь, сохраненная Сокджином, излишне сентиментальным по меркам многих людей.

Но не по меркам Чонгука.

Он часто заваливается в ночи без предупреждения к лучшему другу, ведь проблем со сном у того целый вагон, а молчаливого присутствия в среде «антикварной» истории достаточно для латания души — пара метафорических швов, и идти вперед, таща на себе грузом поганые поступки, уже не так паршиво. Но сегодня привычный порядок вещей не работает — внутри все так же зудит, будто Чонгук носом втягивает пары кислоты, а те на легких изнутри оседают жжением.

Он косится на широкий проход в гостиную, заслышав тихий шелест мягких тапок по паркету. Он открывает было рот, чтобы попросить Сокджина не включать свет, но тот и так игнорирует «выставку» черных выключателей с разными режимами и, приблизившись к другу, протягивает ему ледяное пиво.

Когда одну из ладоней ему освобождают, он отходит к стоящему напротив кресла дивану и, забравшись на него с ногами, приземляется задницей на спинку. Он вперед наклоняется, локтями в колени упирается и, смотря на Чонгука сверху вниз, недолго сохраняет молчание; его взгляд тяжело различим в тусклом мареве ночи, однако легко представляется озабоченное любопытство — традиционный «третий» в их посиделках схожего характера.

Не сговариваясь, оба пригубляют слабый алкоголь, где количество градусов на пальцах одной руки можно пересчитать; тиканье на секунду прячется за гулким звуком глотков. Чонгук слегка морщится, ощущая на языке слабую сладость цитрусовых.

— Расскажешь? — спрашивает Сокджин едва слышно, чтобы атмосферу расслабленную не накалять.

Он перехватывает пиво за горлышко и, шире ноги раздвинув, еще ниже то опускает; бутылка медленно раскачивается под мягкими импульсами изящной ладони.

— Не знаю что, — честно отвечает Чонгук.

У него ни единого представления о том, как сформулировать все мешающее ему трезво мыслить и не раскрыть Сокджину лишнего — тот понятия не имеет о том, что его лучший друг связался с федералами и планирует «грандиозный» финал истории Двойки. Сообщать ему, конечно же, никто не собирается. Не только потому, что ему достаточно проблем и без забот других людей, но и потому, что Чонгук не хочет выслушивать очередные стенания о своем безрассудстве.

Да и рисковать жизнью еще одного близкого — не хочет тоже.

Дела федералов, сотрудничающих со спецслужбами нескольких стран, в том числе и их собственными, и подчиняющихся непосредственно Интерполу, что изначально всю кашу с глобальным расследованием заварил, — все это не может зваться полностью «безопасным». Чонгук прекрасно понимает, что в засекреченной среде посторонних за любую тайну могут тихонько прикончить и расправу скрыть, всех родственников запугав так, чтобы те и слова лишнего ляпнуть побоялись. Каждый раз, идя на встречу с Марком, он заранее готовится к тому, что живым может не вернуться.

Увы, но с подобным приходится смириться, когда лезешь в настолько опасное дерьмо.

Те, кто завербовал его удобным «человеком со стороны», имеют такие полномочия, которые обычному человеку даже представить страшно — тут и самые смелые предположения нервно курят в пыльном углу. Но до последних дней Чонгук как-то ни разу не задумывался о том, что, возможно, допустил грандиозную ошибку, выпалив чуть менее полугода назад твердое: «По рукам».

Раньше итог воспринимался стоящим любой цены. Сейчас…

Дело вовсе не в том, что Чонгук опасается за собственную шкуру — прозвучит пафосно, но ему действительно глубоко плевать на будущее, так что смерть не воспринимается чем-то пугающим. Когда смысл жизни пропадает или становится конечным, все другое стирается с карты приоритетов.

У Чонгука есть цель-конец — убрать Двойку с улиц и остановить его убийства, сохранив целостность своей семьи. На все остальное ему долго было виртуозно похер, потому он не знает, чем займется, когда дело будет закрыто с пометкой «Преступник погиб». За пределами расследования для него будто бы ничего нет.

Однако в последние дни он в адском замешательстве, из которого понятия не имеет, как выбираться, — он все еще считает, что игра стоит свеч, однако мысли о том, что нужно дунуть на огонек, ведь ситуация его мало устраивает, мелькают чаще. Приоритеты перестают быть нерушимыми. Сомнения порождают хаос.

А он, как известно, главная причина ошибок.

— У меня дежавю, — хмыкает Сокджин тихо и вновь губами горлышко бутылки обхватывает, пристально смотря на Чонгука; тот бровь вскидывает, что другу различимо и в сумраке — разводы лунного света касаются их обоих немного, очерчивая острые грани черт на лицах. — Тебя нечасто увидишь растерянным. Обычно кажется, что ты можешь разрулить любой пиздец, даже самый лютый, — продолжает он, сделав несколько маленьких глотков. — В последний раз я видел тебя таким… когда у тебя только-только все закрутилось с Хосоком.

Сокджин поднимается; диван едва слышно скрипит пружинами. Бутылка звякает о низкий журнальный столик, представляющий собой массив стекла, оформленного позолоченными острыми линиями.

Чонгук безотрывно наблюдает, как друг подходит к книжной полке, где между анатомическими справочниками лежит помятая временем пачка сигарет. Он готовит зажигалку, зная, что этого добра у Сокджина точно нет — тот ярый противник курения, пусть и держит у себя заначку на такие вот случаи, когда поднимаются тяжелые темы.

Чонгук всегда забавляется подобным противоречием, но никогда не комментирует и стойко терпит осуждение в свою сторону за тот же порок, не опускаясь до обратного. Язык просто не поворачивается, он все еще слишком живо помнит, как мучительно друг бросал курить много лет назад — еще когда учился в университете, в какой-то момент очень сильно впечатлился лекциями об онкологических заболеваниях и решил отказаться от заядлой привычки.

Наглядная демонстрация того, как и лучшие из людей идут на поводу слабостей, если вынуждают обстоятельства.

Когда Сокджин проходит мимо, Чонгук молча поднимает зажигалку, и ту тут же вытягивают из его пальцев. Приходится сесть в кресло вполоборота, чтобы не упускать из фокуса зрения мужчину, который останавливается у окон и, раскрыв одно из них, подкуривает. Он высекает огонь из металлической зажигалки привычным щелчком пальцев по потертому колесику — этот жест младший подсмотрел у старшего еще до того, как свалил учиться в Штаты и на постоянной основе начал травить легкие, поддавшись влиянию агрессивной на поганые привычки среды.

Выпуская дым изо рта в щель между стеклянными створками, Сокджин одной рукой себя за талию обнимает, а другую отставляет, уперевшись локтем в кисть. Он встряхивает головой, позволяя волосам небрежно рассыпаться, и изящно избавляется от крох пепла, стуча кончиком пальца чуть выше уголька, вытащенного на улицу.

Эта манерность, что с взрослением стала заметна меньше, — тоже что-то про ностальгию. Чонгук отлично помнит, каким в двадцать был его друг — привлекающим внимание всех вокруг не только точеной внешностью, но и жеманным поведением именно в той степени, когда это манит, а не отталкивает наигранностью. Черт, Сокджину тогда ничего не стоило покорять и парней, и девушек одним лукавым взглядом из-под ресниц.

То, как сам задерживал дыхание каждый раз, стоило другу улыбнуться и сболтнуть какую-нибудь заумную медицинскую дичь, он тоже помнит прекрасно.

Дежавю, что Чонгук ловит за колючий хвост сегодня уже не в первый раз, дает о себе знать, и в груди начинает ворочаться что-то, напоминающее рогатую гадюку — ядом плещет, шипами царапает.

— Кто он? — спрашивает Сокджин лишь спустя пару затяжек. — Или она?

Его тон звучит ровно так, как десять лет назад, когда он впервые поднял тему Хосока, заметив за «своим мелким» несвойственное тому поведение — опустошенно, будто до сих пор расстраивается не выбором себя.

Впрочем, Чонгук не берется утверждать, что Сокджин с годами по-настоящему смирился. Однако обсуждать это даже не попытается, ведь подобный треп все усложнит. А они неплохо держатся после того, как в прошлом чуть не разошлись с концами, бросив друг другу громкое «не судьба».

— Дело не в том, о чем ты подумал, — отвечает Чонгук, но тут же ловит себя на том, что пусть и не откровенно врет, но все же лукавит.

Тэхен ему не нравится с позиции «как мужчина». Точно не так, как это было с Хосоком, когда Чонгук постоянно терялся, застигнутый врасплох сносящими, подобно цунами, чувствами, с которыми прежде ему познакомиться не довелось. Даже первая влюбленность, казавшаяся ему очень яркой, не могла сравниться с тем, что он ощущал тогда: сильное и неконтролируемое, адски желанное и временами режущее поперек груди — каждый раз, когда Хосок говорил, что у них не выйдет.

Однако пусть Тэхен ему не нравится как мужчина, он…

Он может.

В эту самую секунду понимание сего печального факта сформировалось отчетливо, потому что эфемерное ощущение, которое Чонгук никак для себя не интерпретировал до, — оно предвестник тяжелой симпатии. Не так, как было с Хосоком — стремительно и сразу понятно. Оно не оформлялось, а медленно тлело, дожидаясь, когда по нему полыхнет одним-единственным мощным катализатором — искрой, способной спалить дотла высохшее под палящим солнцем поле.

Так же, как с Тэхеном, было с Сокджином когда-то: взгляды становились длиннее, дыхание сбивчивым, а мысли о чужой личности — навязчивыми. Полжизни назад не выгорело, потому что время оказалось неподходящим, а Чонгук в свои пятнадцать — слишком юным для взрослого студента.

Сейчас ситуация другая. Чонгук испытывает к Тэхену примерно то же, что и много лет назад, просто внимания не обращал, потому что… обстоятельства. Будь Чонгук помоложе, не переживи он опыт с Хосоком и не познакомься с младшим Кимом только из-за расследования и Кима-старшего, он бы смотрел под иным углом — пустым на любые впечатления. Непредвзятым и открытым.

Вероятно, тогда он влетел бы в другого человека со скоростью пули, потому что юным он больше не был.

Вероятно, личность Тэхена и тайны его семьи, никак не подходящие для серьезной симпатии, выпотрошили бы его так же стремительно.

— Ладно, может отчасти, — кривясь от отвращения к самому себе, признается Чонгук, делает еще один глоток и, убрав бутылку на столик, перекидывает ноги в черных джинсах через подлокотник, занимая полулежачее положение. Он смотрит в потолок, прижавшись щекой к мягкой обивке спинки, и выдает размеренное: — Но сейчас все гораздо сложнее и точно совершенно бессмысленно.

Сокджин хмыкает тихо и поворачивается так, чтобы лицом к Чонгуку. Склонив голову к плечу, где черная ткань футболки в голубоватом свете луны контрастирует с кожей сильно, придавая той эффект болезненной бледности, он еще раз затягивается; уголек, став ярче, позволяет на секунду увидеть его прищур отчетливо.

— Не в твоем стиле загоняться из-за сомнений подобного характера, — на секунду к окну повернувшись, чтобы от дыма рот избавить, Сокджин вновь смотрит на друга.

— Не в моем, — соглашается Чонгук и, веки ненадолго опустив, вздыхает тяжело. Будь они с Тэхеном просто случайными знакомыми, было бы гораздо проще — ушел с пути и забыл через неделю. Выпереть ни одного из них из бюро прямо сейчас не получится. — Говорю же — все сложно.

— С работы, значит, — легко догадывается Сокджин. — Что делать будешь?

— Ничего, — жмет плечами Чонгук, не вдаваясь в конкретику, потому что говорить что-то вроде «позволю совести меня жрать и буду игнорировать все остальное» — чревато еще менее приятными вопросами.

— Тоже не в твоем стиле, — замечает Сокджин.

— Знаю, — Чонгук подтягивает ноги, упирается ступнями в подлокотник и накрывает колени ладонями, чтобы растереть — начал замерзать из-за открытого окна, погода сегодняшней ночью совсем не ласковая. — Но в этой ситуации делать что-то — то же самое, как пытаться мерять среднюю по больнице.

Заметив чужой дискомфорт, Сокджин тут же стряхивает уголек с сигареты на улицу и захлопывает окно. Он быстро оказывается у прохода и, метнувшись на пару секунд на кухню, чтобы от окурка избавиться, возвращается. Вновь усаживается на диванную спинку, пиво прихватив, и, сделав пару глотков, выдает:

— Что там со средней по больнице? — он звучит немного недовольно, но не настолько, чтобы по-настоящему озаботиться чужой эмоцией.

С губ Чонгука смешок срывается безрадостный. Стоило догадаться, что Сокджин зацепится за формулировку.

— У одного пациента температура под сорок один, у второго около тридцати четырех.

Чонгук пытается в юмор, и его рот даже в слабой улыбке растягивается, стоит постараться роли раздать. Еще пару дней назад он нарек бы Тэхена айсбергом и без минутной заминки, однако сейчас его поведение диаметрально изменилось, и тут уже можно поспорить, кто из них холоднее.

Следующие слова ни разу не похожи на метафору, потому и тон это отражает — становится чрезвычайно серьезным:

— В среднем у тебя все заебись, а по факту градус туда-сюда — и труп в морге.

Сокджин ненадолго задумывается — лунный свет, что касается его черт лишь украдкой, совсем не попадает в залегшие на лбу морщины, делая их гораздо глубже, чем подходит возрасту.

— Ким Тэхен, значит, — выдает он спустя пару десятков секунд, видимо раскидав мысленно то, что в жизни друга сейчас ничего опаснее дела Двойки и связанных с ним людей нет. — Забавно.

— Где тут хоть что-то забавное? — негодующе спрашивает Чонгук.

Он весь подбирается, усаживается нормально, ступни на прохладный пол спустив. Прихватив бутылку со столика, он делает сразу несколько жадных глотков вопреки тому, что вкус ему не нравится.

Туман в голове, способный отключить вечный двигатель рефлексии, снижает дискомфорт сразу на пару пунктов.

— Я почти всегда думаю, что лучше быть как ты, чем как я, но… — Сокджин заминается, чтобы повторить за сидящим напротив мужчиной, а потом, языком по нижней губе проскользнув, заявить даже как-то укоризненно: — Слишком ты влюбчивый, Чонгук.

— Кто бы говорил, — парирует упомянутый саркастично не только потому, что защищается на чистых инстинктах, но и потому, что с мнением Сокджина совершенно не согласен.

За все тридцать лет он серьезно увлекался лишь однажды. Все остальное — оно вообще не про настоящее чувство. Тепло, веселье, какой-никакой комфорт, даже влечение — это не про душу. Совсем не про то, когда хочется до конца, потому что иначе себя уже не представляешь.

Про душу в его жизни было только раз. И слава всему, что так мало. Ему впечатлений — до гробовой доски.

— Слишком не в плане количества, а в плане качества, — парирует Сокджин, опираясь на локти, которыми снова в колени утыкается. — Мне гораздо проще. Я как спичка — загорелся сильно и так же стремительно потух. Я быстро забываю, даже если в моменте мне кажется, что каждая моя влюбленность навсегда.

Он усмехается тихо, но едва слышный звук, что должен подкрепить шутку весельем, отдает горечью.

Колючее сочувствие ползет по плечам Чонгука, потому что он искренне желает другу уже разобраться с личной жизнью, ведь та, что бы он сейчас ни болтал, его действительно заботит.

— Ты стреляешь редко, но сразу на десятилетия, — выдыхает Сокджин и, головой покачав, продолжает: — С твоим мировоззрением такой потенциал построить нормальные отношения. Ты способен сделать любого человека по-настоящему счастливым, но твой взгляд всегда падает на тех, кто просто не сможет оценить то, скольким ты готов пожертвовать, — с каждым словом он говорит все тише. — Ты слишком много отдаешь другим, Чонгук, и слишком мало просишь для себя.

— Сейчас я вообще никому ничего не отдаю, — возражает Чонгук чуть грубее, ведь затронута тема, обсуждать которую не хочется.

— Неужели? — Сокджин тоже ожесточается и начинает тыкать его в правду носом: — Родители, Хосок, даже…

— Я понял, — прерывает Чонгук на полуфразе, повышая голос.

Сокджин снова хмыкает. Не сводит взгляда с друга, делая из бутылки сразу несколько глотков. И выдает:

— Найди уже середину, ради бога, — в исполнении Сокджина звучит и правда просяще. — То, что ты всегда был готов ради близких отдать вообще все, что у тебя есть, так же херово, как и то, что сейчас ты не подпускаешь к себе никого нового. Жизнь на Хосоке не кончилась. — Чонгук рот открывает, чтобы друга осадить, но его сразу же прерывают взметнувшейся ладонью и стальным тоном: — Я говорю. Ты слушаешь и делаешь выводы.

Чонгук поднимает руки в примирительном жесте и готовится сохранять тишину не столько потому, что ему важны чужие умозаключения, сколько потому, что у них так принято. Сокджин всегда терпит то, что ему пытаются вдолбить, подкрепляя убеждениям типа «со стороны виднее», так что…

В конце концов, его нечасто подвергают таким вот пыткам. Обычно распинать его ошибки приходится исключительно внутреннему голосу.

— Хосок изначально был не самым крутым вариантом. Ты понял это сразу, но проигнорировал и внутреннее чутье, и мои предупреждения, — говорит Сокджин то, что на самом деле очевидно.

То, что проблемы будут, Чонгук знал с первого дня знакомства. То, что друг, заметив чужие чувства, неоднократно зудел над ухом о том, что квест под названием «Хосок» слишком тяжел для кого-то его склада характера с желанием всегда поддерживать и подставлять плечо, — тоже на поверхности.

Ничего нового не прозвучало, однако слова, как известно, сильнейшее оружие, и оттого, что ты их признаешь, они не теряют в весе.

— В том, что ты попытался что-то построить с человеком без потенциала, нет твоей вины, Чонгук, — продолжает тем временем Сокджин, добавляя в тон ласки. — Это не ты плохо постарался, это он, будучи давно и сильно в другом человеке, не смог тебя оттолкнуть, потому что ты очень комфортный партнер, — и тоже вроде очевидно. Но внутри Чонгука все сопротивляется — чертова привычка всегда занимать сторону близких. — То, что он за пять ебаных лет так и не смог оценить тебя по достоинству, только его ошибка. Не твоя.

Чонгук вздыхает тяжело. Вновь в потолок смотрит, не выдерживая пристальный взгляд.

— Я понять не могу, ты чего сейчас добиваешься? — спрашивает он едва слышно. — Я все равно не дам ему сесть. И я делаю это не столько ради него, сколько ради себя, — он говорит чистую правду. — Я помогаю Хосоку только для того, чтобы меня совесть не сожрала. Я просто не смогу смотреть на него за решеткой и делать вид, что поступил правильно.

Его передергивает от одной мысли.

Чонгук может мстить по-своему за выпотрошенную душу, но в сравнении с тем, что он сделать по-настоящему в силах, их с Хосоком «развлечения» в попытках задеть друг друга — детские игры.

— Это же касается и остальных, — продолжает Чонгук душу изливать. — Не записывай меня в мученики, я опираюсь исключительно на свое мироощущение. Мне все еще свойственен здравый эгоизм.

Он признается перед собой, что в чем-то откровенно оправдывается, ведь знает о своих «пороках» лучше всех остальных, даже лучше Сокджина. И ненавидит многие из них достаточно, чтобы хотеть исправиться. Вот только сделать ничего не способен — устоявшийся характер не компьютерная флешка, его одним нажатием кнопки не отформатируешь.

— И здравый эгоизм не про тебя. Ты из тех, кто бросится в воду ради утопающего, даже если не умеешь плавать. Такие, как ты, всегда помирают в сказках ради других, — парирует Сокджин, снова обнажая правду на радость гиене-самокопанию. Чонгук принимает чужие реплики со смиренным молчанием. — Я не пытаюсь повлиять на твои решения и научить, как правильно поступать… Я просто хочу, чтобы ты перестал зацикливаться на прошлом и посмотрел в будущее.

— Будь я понаивнее, решил бы, что ты топишь за Тэхена, — едко выплевывает Чонгук, бровь вскидывая.

— Господи, нет, — фыркает Сокджин. — Он хоть и не выглядит таким же инфантильным мудаком, как твой обожаемый Хосок… — мужчина осекается, без одергиваний понимая, что перегибает, однако Чонгук не комментирует и в этот раз, дожидаясь дальнейших заявлений. — Я лишь прошу тебя перестать жить по установке «Мне нахер никто не нужен, помру в обнимку с котом».

Он отставляет бутылку и поднимается. Проходится по гостиной своего дома медленно, цепляя взглядом безделушки, где ни единой пылинки — хозяину свойственен педантичный перфекционизм на порядок, — и поправляет некоторые, чтобы каждая стояла ровно.

Сокджин закладывает руки за спину и, вышагивая в направлении к окну, продолжает «нравоучения»:

— Есть люди, которые хорошо переносят одиночество. Я, например. — Чонгук поспорил бы, но воздерживается. — Я влюбчивый, но мне нет разницы, быть одному или с кем-либо. Ты, Чонгук, совершенно не такой, — выдает Сокджин. — Мы оба знаем, что одному тебе плохо. Тебе необходимо о ком-то заботиться.

— Ты слишком меня идеализируешь, — старается Чонгук прервать оды в свою честь.

То, что всем вышесказанным Сокджин еще и незаслуженно демонизирует Хосока, повисает между ними невысказанным, пусть Чонгук и считает так искренне. Его близкий-заклятый сложный экземпляр, но проблемы характера все еще не превращают кого-либо в априори плохого человека. У Хосока множество травм, делающих его уязвимым, местами слабым, верным не тому, кому хотелось бы. Однако он все же оказался предан множеству классных идеалов, не позволивших страшным событиям в детстве и юношестве сделать его настоящим чудовищем.

А что поганые качества — так они присущи каждому.

У Чонгука тоже целый набор недостатков, он их признает и не оправдывает — он временами вспыльчивый, упрямый, скрытный, порой бывает резким, часто навязчивым, а иногда, напротив, отстраненным и сухим на эмоции. С ним тоже ни черта не просто, что бы кто ни говорил, и спорить сейчас с Сокджином он не начинает только потому, что лучший друг никогда не займет не его позицию, даже если дело в откровенных ошибках.

Так уж сложилось с годами, что каждый из них поддерживает любые поступки в исполнении другого вне зависимости от правильности.

Он уверен, что, если однажды речь зайдет о настоящих сражениях за нерушимые догматы, Сокджин не станет уточнять, за что они воюют. Он молча и со всей решимостью взберется на ту баррикаду, на которой гвоздем будет выцарапано «Сторона Чон Чонгука», и обратит оружие против любого.

Чонгук не станет врать — он ответит тем же. И пусть прекрасно понимает некую нездравость такой привязанности, не будет лукавить и в том, что связь с Сокджином — лучшее из испытанных им в жизни чувств.

— Я тебя точно не идеализирую. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо в этом мире, — поправляет Сокджин, выглянув на улицу; за стеклом раздается лай, на что он морщится, ведь соседскую собаку, вечно мешающую отрубиться человеку с дичайшей бессонницей, не переносит. — Если тебе не с кем поделиться своими хорошими качествами, ты перерабатываешь их в негатив. И тогда хреново становится всем вокруг, потому что ты начинаешь срываться на всех подряд, — он оборачивается, чтобы вновь установить тесный зрительный контакт — похоже, готовится к тому, чтобы обрушить финальные смыслы громоподобными репликами. Что он и делает: — Я не прошу тебя прямо сейчас упасть в кого-то. Просто перестань сторониться тех, кто может сделать тебя хоть немного счастливее. Это твое «мы просто трахаемся, о чувствах и речи быть не может» — не про тебя.