Глава 9 (1/2)

Припарковавшись у постройки на окраине Киджана, Тэхен недолго сидит в салоне, наблюдая за жизнью воспитанников детского дома сквозь просветы решетчатого забора. Здание, что сейчас возвышается над землей тремя этажами, после пожара некоторое время оставалось сгоревшими руинами, но после того, как Инсон пришел к власти на должности заместителя мэра десять лет назад, он продавил инициативу особой поддержки для этого вида учреждений, вытаптывая себе тропинку еще выше, и только тогда пепелище начали восстанавливать. Подобно десятку других подобных заведений, здесь постепенно создали абсолютно новую систему воспитания детей, которая пришла на смену той, что считать адекватной даже с натяжкой нельзя, и это сыграло старшему Киму на руку — ему в первые же выборы, где он принял участие, щедро вручили ключи от города.

Тэхена от этого тошнит.

Он вылезает на улицу в тот же момент, когда один из мальчишек в толпе тех, что на лужайке в футбол играют, замечает белый суперкар за забором. Ребенок тут же беспардонно пальцем указывает в сторону парковки, привлекая внимание остальных, и Тэхен вышагивает под гнетом пристальных восхищенных взглядов, но даже бровью не ведет. Пусть развлекаются, лишь бы трогать не пытались — вряд ли, впрочем, у тех это выйдет. На пропускном пункте Киму не дают войти до тех пор, пока он не показывает удостоверение полицейского и охранник не удостоверяется, что у него назначена встреча с местным директором через восемь минут.

Значит, и выбраться для детей за пределы огороженной территории — задачка не из простых.

Ухоженность дома и растительности во дворе приятно удивляет. Когда Тэхен звонил, чтобы уведомить о необходимости пообщаться с начальством, он предполагал, что тут будет что-то наподобие типичного государственного учреждения, а оказывается, его отец и правда целенаправленно отстраивал что-то приметное, способное в прессе резонанс вызвать. Высаженные вокруг диковинные деревья и кустарники красиво подстрижены, газон на каждом сантиметре выглядит пылко живым, ни единой сухой травинки не встречается, а у самого здания организован искусственный пруд, берега которого устланы галькой с побережья. Крыльцо выполнено величественно, украшено изящной лепниной на поручнях, а внутри, когда Тэхен преодолевает порог, обстановка ему кажется милой, пусть и достаточно строгой. Женщина на стойке регистрации улыбается, приветствуя посетителя, а после того, как вписывает его данные в нужный журнал, учтиво кланяется, признавая в госте сына важного для этого заведения человека, и провожает на второй этаж в приемную директора.

Молоденькая секретарь, в отличие от предыдущего проводника, Тэхена узнает моментально — похоже, со светской прессой на короткой ноге — и начинает лебезить, строя глазки и напитки предлагая. Он же отказывается и просит уведомить о своем прибытии. Через пару минут его запускают в кабинет.

Тот выглядит строже коридоров и гораздо консервативнее — тут о прогрессе мало что рассказывает, ведь и хозяйка помещения из тех, кто уже давно должна будни пенсией коротать. Женщина почтенного возраста сидит за массивным столом, позади которого огромный книжный шкаф обложками разномастными пестрит, и царапает ручкой что-то, бросив лишь сухое приветствие, но не удостоив гостя и единым взглядом.

Тэхен размещается напротив женщины вальяжно, морщась в тот момент, когда хлипкий стул под его весом издает жуткий скрип. Он упирается локтями в подлокотники, сцепляет пальцы друг с другом, поглаживая два обода белого золота на указательном и среднем подушечками, и голову чуть набок склоняет, изучая нынешнего директора этого заведения.

Той навскидку лет шестьдесят-шестьдесят пять, и выглядит она точно так, как самые противные преподаватели из интернетных мемчиков, ей только указки не хватает. Или плетки, как в видео на некоторых вкладках всем известных сайтов — тех, что для самых поганых извращенцев.

На ней серые потасканные тряпки, что ложатся по фигуре отвратительно, потому что пусть формы к старости оставляют желать лучшего, паковать их в наряды начала прошлого века — полное отсутствие вкуса. Позыв презрительно хмыкнуть вызывают и ярко-розовые ногти на венистых и морщинистых — всех в пигментных пятнах — руках, которые в тон соответствуют налепленной на груди броши с крупными камнями — дешевой бутафорией. Седые пряди пыльного оттенка зализаны, стянуты назад в пучок настолько сильно, что даже странно наличие пространства между бровями и верхом лба.

Кажется, Тэхен ощущает среди остальных неприятных ароматов самый отвратительный — одинокой старости.

Женщина показательно его игнорирует, ни разу взора не подняв, и он щурится, с нескрываемым удовольствием предвкушая комедию, которая развернется буквально прямо сейчас. Он выдерживает паузу еще парочку секунд, а после тихо приветствует:

— Добрый день, госпожа Мун.

Рука женщины застывает, стоит той заслышать голос, явно ей знакомый, ведь у отца и сына тембры едва ли различимы кем-то несведущим. Она голову поднимает медленно, ее веки широко распахиваются. На губы просится ухмылка, но Тэхен позволяет уголкам лишь слегка приподняться.

В Сеуле такая сладкая картинка перед ним предстает редко, все же там его мало кто с порога в лицо признает, но вот в Пусане и ближайшем пригороде его персона знакома почти каждому. Тем более государственным служащим — те заинтересованы в том, чтобы быть в курсе жизней вышестоящих чинов.

Он не тщеславен. Быть может, слегка самовлюблен, но точно не тщеславен, ведь прекрасно осознает, что вот эта узнаваемость ни капли не его заслуга. Однако все же иногда, в редкие минуты, когда кто-то пытается утопить его в пренебрежении, то, что за этим следует, мажет внутри тягучим и теплым — легким флером злорадного самодовольства.

Это не про самомнение типичного золотого мальчика, который кичится успехом родителей, чтобы принизить окружающих.

Это про возможность убеждаться вновь и вновь в том, насколько, когда речь идет о деньгах и власти, человеческая природа слаба.

На ум внезапно приходит Чонгук — вот уж кому дела нет до того, кто там у Тэхена в генеалогическом древе мелькает и сколько нулей на счетах его семьи. Стоит неуместному образу мелькнуть на периферии мыслей, как женщина напротив начинает люто раздражать на контрастах.

— Господин Ким.

Женщина кивает так механически дергано, что кажется — вот-вот раздастся скрежет позвонков, настолько те устарели.

Она поправляет толстостенные очки, выше по кривоватому носу их поднимая, укладывает ручку ровно над тонкой тетрадью с цифрами, размещает поверх листов подрагивающие ладони и пальцы переплетает, маяча перед глазами вырвиглазного оттенка ногтями.

— Что привело вас к нам?

— Инспектор Ким, — Тэхен демонстрирует пластиковое удостоверение, мотающееся на шее, окольцованной длинным тонким шнурком. — Я здесь по работе.

— Что ж, — говорит та суховато, черты ее лица заостряются, она губы поджимает, недовольство демонстрируя. — Я внимательно вас слушаю.

— Пожар, произошедший пятнадцать лет назад, — поясняет Тэхен, тоже становясь строже, чтобы лучше настроить собеседницу на позицию защиты. Мун ожидаемо прищуривается. — Меня интересуют подробности.

— Полностью выгорели помещения второго этажа, располагающиеся рядом с кабинетом директора. Господин Ли умер до поджога, ему размозжили голову предметом, который полицейскими определен как молоток. Трое детей погибли, задохнувшись дымом, двое пропали, остальные получили ожоги разной степени тяжести, — как на духу выпаливает женщина, практически дословно цитируя заключение детективов по делу. — Преступника не нашли, дело закрыли за недостатком улик.

— Замечательно, конечно, но я все это знаю, — снисходительно комментирует Тэхен. — Меня интересует ваше мнение, а не официальное заявление.

— Мое мнение полностью соответствует официальной версии.

Тэхен хмыкает на предсказуемый ответ и вальяжно качает головой из стороны в сторону, щелкая позвонками. А потом обжигает женщину взглядом сквозь прищуренные веки и демонстративно прячет удостоверение под ткань синей рубашки, расстегнутой на две верхние пуговицы.

И щедро предлагает альтернативный исход разговора:

— Давайте на пару минут забудем, что я полицейский, и вспомним о том, что я ужинаю каждый день с главным спонсором всех учреждений для детей этого города, в том числе и вашего, — пусть реплика о регулярных совместных трапезах и вранье, но эффект возыметь намек все же должен; что происходит, естественно, — на дне расширенных зрачков женщины загорается алчный огонек. — Если меня удовлетворит то, что вы скажете, я, так и быть, напомню отцу, что некоторые заведения нуждаются в его особом внимании.

Мун едва сдерживается от улыбки — это заметно по дрожанию мимических морщин, — и Тэхен уверен, что она мысленно ликует, решив, что продавила неприступной строгостью настолько быстро. И ведь клуша старая совершенно не догадывается, что он изначально шел сюда, зная, что придется разорить кошелек папаши немного. Просто начал с другого, чтобы проще было на крючок поймать мнимым прогибом, а тянуть кота за причиндалы не стал, чтобы настрой у женщины не сбить — такие легко ведутся на простую добычу, но со сложной осторожничают, боясь оступиться.

— Мне неизвестно, господин Ким, кто поджег дом, — игнорируя официальное обращение, начинает расщедриваться на информацию женщина и руками разводит. — Увы, полиция ничего не добилась, не обнаружив никаких следов, однако слухи все же кое-какие в наших кругах ходят.

— Какие?

— Не самые приятные, — Мун губы поджимает и к окну отворачивается. От нее несет откровенным негативом, и Тэхен хмурится, потому что раз уж такой музейный экспонат без совести способен на сострадание, значит, дело и правда дерьмо. — Вам ведь известно, что в те времена в высшем правительстве сидели не самые законопослушные люди?

Тэхен молча кивает. О том, кто до Инсона и его предшественника рулили городом, у граждан остались лишь отвратительные воспоминания: те успели растащить по карманам огромное количество бабла, совсем забросили инфраструктуру и тех, кто был на государственном попечении. До смены власти, произошедшей чуть больше десяти лет назад, в верхах Пусана очень долго крутились конченые мрази.

И пусть из отца Тэхена такое же пушистое облачко, как из Пеннивайза — аниматор для детишек, все же прикрытие он не просто держит в порядке, он буквально вылизывает свою репутацию поступками на благо города. Обычный люд его обожает.

Тэхену вся эта фальшивая забота, на которую Инсон щедр только для того, чтобы пыль в глаза пустить, омерзительна.

— Наш детский дом оставили практически без финансовой поддержки и, что гораздо важнее, без грамотного контроля, — продолжает тем временем женщина; ее тон немного опускается, становясь скрипучим. — В таких местах всегда нужна жесткая рука, потому что беспризорные дети существа злобные, а подростки — по-настоящему опасные. Но знаете, кто гораздо страшнее этой категории населения? — она поворачивает голову и смотрит Тэхену прямо в глаза. — Взрослые, имеющие власть над теми, кого некому защитить.

Мун поднимается, одергивает юбку прямого кроя, что опускается ниже колена и прикрывает плотные черные колготки, уходящие в безвкусные туфли на толстом низком каблуке, и медленно шагает к расположившемуся в углу квадратному столу, чуть прихрамывая. Легким нажатием пальца включает металлический чайник, на котором разводы отвратительные отражение обстановки искажают, и предлагает Тэхену чай. Тот соглашается, демонстрируя благодушие и навязывая атмосферу доверия, но заведомо зная, что ни к чему тут не притронется.

Женщина снова улыбается, отчего на лице морщины становятся еще заметнее, и молчит, пока заваривает пакетированный чай. Поставив перед Тэхеном чашку из сервиза прошлого века, на котором цветочки под кругом обода посеребренного какие-то совсем уж убогие, отходит к окну. Смотрит на улицу, где на поле дети в футбол играют, теребит брошь и вздыхает тяжело, отчего пиджак на ее груди, кажется, по швам трещит.

— Здесь тогда была ужасная иерархия. Жесткая дедовщина, — продолжает она.

Она проводит ладонью по голове, смахивая несуществующие выбившиеся волоски, что оттенком мышиной шерстки остро о пыли напоминают.

Настолько, что Тэхен улавливает фантомный запах грязи.

— Внутренние разборки, насилие, в том числе и сексуализированное, привилегированная группа, которой позволялось все без каких-либо карательных мер. На все проступки этих мальчишек просто закрывались глаза, — с отвращением произносит женщина.

— Их прикрывал персонал? — интересуется Тэхен и чашку в руку берет, создавая нужную видимость.

— Почивший директор организовал эту иерархию, — горько заявляет Мун. — Он был педофилом, господин Ким, — ошарашивает подробностями, от которых на языке горько становится, и Тэхену очень хочется запить поганое ощущение горячим чаем, однако брезгливость сильнее этой потребности. — Причем интересующимся исключительно мальчиками. Он склонял понравившихся к добровольным связям, обеспечивая им неприкосновенность. Бедные дети.

Тэхен подносит чашку к губам, что женщина, обернувшись, пристально прослеживает, но он тут же внимание переключает вопросом, не позволяя той замечать ненужные вещи:

— Вы тоже считаете, что его убил местный ребенок? — вкрадчиво спрашивает, задерживает кружку у лица и, стоит женщине взгляд увести, пока она к столу возвращается, опускает, не пригубив и капли.

— Скажем так… — Мун стопорится посреди фразы, на стул совсем не изящно опускаясь, и, сложив руки перед собой и сцепив пальцы друг с другом, головой покачивает. — Меня бы это не удивило.

— У вас есть предположения, кто именно?

— Мне не довелось познакомиться с ними, но, думаю, каждый мог. Вы не понимаете того, какие люди растут в подобных местах, господин Ким. Сироты делятся на два типа: озверевшие хищники и жертвы, — она говорит с четким налетом снисхождения, словно с малолетним ребенком общается, и Тэхену стоит огромных усилий удержать собственное презрение на цепи, чтобы ничего не попортить. — Последние часто объединяются в группы — это основной способ выживания во враждебной среде детских домов. Такие люди очень привязываются друг к другу, эта связь часто становится гораздо крепче настоящих родственных. Когда взрослеют, они начинают агрессивно защищать близких. Или мстить за них.

— Почему я нашел досье лишь на некоторых детей? — наводящим вопросом Тэхен направляет женщину в нужную сторону.

Перед тем, как отправиться в Пусан, он успел малость покопаться в материалах дела и доступных источниках, однако информации оказалось чрезвычайно скудно. Данные детей будто в Лету канули.

Или их кто-то целенаправленно стер.

Тэхен ставит кружку на стол и покручивает ее по часовой стрелке на пол-оборота, а потом просит сахар, усугубляя личную направленность беседы.

— Потому что детей тут тогда воспитывалось всего двенадцать, за пару лет до этого семьи себе нашли сразу несколько, а новых поступлений долго не случалось. Документы всех воспитанников сгорели, — отвечает женщина и вновь поднимается, чтобы к столу отлучиться. — Вы тогда были еще слишком молоды и вряд ли в курсе, что с оцифровкой материалов дела обстояли в то время не очень хорошо, особенно в тех местах, которые регулирующие органы не контролировали. Большинство информации хранилось на бумажных носителях, а архив выгорел дотла, — продолжает лить честность Мун, прихватывая ложку и пачку прессованного кубиками сахара. — О тех, кого уже успели усыновить или выпустить, просто забыли, об остальных восстановили то, что смогли. Три ребенка сгорели, двое сбежали во время паники, и их так и не нашли, шестеро разъехались по другим учреждениям с минимальным набором данных вроде имени и даты рождения, даже фамилии не у всех те же остались, что им в самом начале дали. Не факт, что имена тоже достоверны.

Она размещает запрошенное перед гостем, обходя стол, а после возвращается на место.

— Дело быстро замяли, — бормочет Тэхен будто бы между делом.

Он старается не морщиться, изучая царапины на столовом приборе, которые придают общему виду четкую иллюзию грязи. Берет три куска предложенного сахара и, бросив в светлую жидкость, что нормальный чай вообще не напоминает, аккуратно помешивает.

Когда взгляд поднимает, замечает, насколько пристально за ним женщина следит, успев разместиться напротив.

— Правительство скрывало собственные ошибки, поэтому оформили все по-тихому, — Мун говорит гораздо тише, словно опасаясь, что это самое бывшее правительство ее подслушивает и может отомстить за сказанные слова. — Была еще одна странность, господин Ким, — осторожно заявляет. На вопросительно вскинутую бровь она поясняет: — То, как сгорели документы. Полицейские посчитали, что не только кабинет директора целенаправленно подожгли.

Мун внимательно наблюдает за тем, как Тэхен убирает ложку на стол, предварительно постучав пару раз по ободу кружки, чтобы капли лишние стряхнуть, ведь салфетки ему не предложили.

— Поджигатель спалил архив, чтобы скрыть пропажу чего-то конкретного? — догадывается Тэхен о посыле между строк.

Женщина лишь плечами ведет, будто прохладу сбросить с себя пытается.

В этом чувствуется хилое согласие.

— Вы сказали, что детей было двенадцать? — спрашивает он, мысленно проведя нехитрую арифметику. — Вы упомянули о судьбе одиннадцати.

— Одну девочку удочерили практически сразу после инцидента, она не успела переехать куда-то, — женщина отвлекается от слежки, когда Тэхен на спинку стула откидывается, размещая кружку, которую обеими ладонями обнимает, на коленях. — Ей тогда десять только исполнилось, она пострадала при пожаре очень сильно, поэтому ее не перевели — она долго в больнице лежала. А потом ее медсестра удочерила. Сейчас живет в Пусане.

— У вас есть ее контакты?

Тэхен тут же хватается за любую возможность что-то узнать, ведь все, что он слышал до этой секунды, отзывалось внутри только четким разочарованием, а поиск всех детей затруднялся барахлом в документации и большим сроком давности. Да и не факт, что все они до сих пор живут поблизости, а не где-нибудь за океаном. Или вообще на кладбище.

Сейчас же появилась надежда выяснить что-то по-настоящему важное, пообщавшись с прямым свидетелем событий, до которого добраться буквально дело пары часов. Упомянутая знала детей детского дома в те времена, постоянно виделась с глазу на глаз, быть может, даже дружила. Росла вместе.

Возможно, в курсе, как выглядит Двойка.

Когда Мун кивает, ему не удается скрыть облегчения, на что глаза напротив сверкают довольно — точно уже подсчитывает в уме количество вон, которыми ее за откровенность позже порадуют. Пусть разговаривали они о помощи заведению, оба прекрасно понимают, что немалая доля этих денег достанется непосредственно той, кто язык развязала.

— Вы же забудете на пару секунд о важности сокрытия таких данных от посторонних? — со сладкой улыбкой интересуется Тэхен и, так и не пригубив, убирает кружку на стол.

— Конечно, — с такой же отвечает женщина и, раскрыв лежащую перед собой тетрадь на последней странице, отрывает половину листа. Затем лезет в верхний ящик стола, вскользь произнося: — Вы же не посторонний.

Тэхен больше ничего не говорит, наблюдая за тем, как Мун копошится в выуженном толстом ежедневнике в черной кожаной обложке. Найдя нужную информацию, она переписывает ему фамилию женщины, ее имя и номер телефона. Двигает указательным пальцем по столу и ручку вновь берет, намекая, что разговор закончен.

— Я обязательно замолвлю о вас словечко, — обещает Тэхен, аккуратно сворачивая клочок бумаги и, поднявшись, прячет тот в карман брюк.

— Благодарю, господин Ким, — слегка кланяется Мун и больше его не задерживает, вновь начиная что-то выводить кривоватым почерком со странными загогулинами.

Тэхен уходит, не прощаясь. Девушку-секретаря, спрашивающую о том, насколько хорошо прошла встреча, полностью игнорирует, как и остальной персонал, что по дороге встречается. Оказавшись на улице, он замирает на первой ступеньке большого крыльца и пристально смотрит на веселящихся на площадке детей. Он хмурится, обдумывая полученную информацию. Если убивший директора ребенок — Двойка и если предположение Мун о том, что преступник украл документы из архива, имеет место быть, то велика вероятность, что утащил тот собственные.

И тогда сегодняшнее посещение не даст того выхлопа, на который Тэхен надеялся.

Даже учитывая, что потенциальных подозреваемых всего двенадцать, из которых, вероятно, можно исключить девочек, потому что директор предпочитал растлевать мальчишек, чем и взрастил палача, легче совершенно не становится. Убийца может быть среди тех, кто переехал в другой дом, но также может оказаться и тем, кто сбежал, и тогда он вряд ли после содеянного раскрыл свою личность где-то — раз уж продумал преступление настолько, значит, и в нежном возрасте достаточно соображал. Потенциальный Двойка точно понимал, что его будет проще связать с преступлением, если он хоть кому-то расскажет, выходцем откуда является.

На его месте Тэхен сделал бы все, чтобы создать новую личность, и затерялся бы в толпе, стараясь нигде не оставлять цифровых следов.

И как же хреново, что это даже для подростка сделать не так уж и сложно.

* * *Тэхен жалеет о принятом решении в ту же секунду, когда колеса его машины останавливаются, а он сам упирается взглядом сквозь лобовое в ворота, закрывающие обзор на лужайку перед огромным двухэтажным зданием — резиденцией семьи Ким. Он мажет взором по позолоченным вензелям на металлическом заграждении, ожидая, пока его машину по камерам признают как ту, что имеет право оказаться внутри, и сжимает руль, где в центре серебром логотип бренда выведен, так сильно, что кожа скрипит под пальцами.

Когда механизм включается, открывая дорогу на придомовую территорию, Тэхен проезжает всего на пару метров вперед, притормаживая для того, чтобы мордашку свою охраннику подошедшему продемонстрировать — меры предосторожности на случай, если кто-то пытается проникнуть, прикинувшись сыном хозяина. Мужчина лет сорока с забавными усами, которого он раньше тут не видел, рассматривает его сквозь просвет опустившегося бокового стекла и, учтиво поклонившись, приветствует.

Тэхен молча жмет педаль газа, не удостоив его вниманием больше, чем вскользь. Доехав по дорожке, которая с асфальта сменилась на мелкий гравий, до ступеней, ведущих к главному входу, он бросает машину тут же, не утруждаясь тем, чтобы загнать ее в гараж, ведь надолго оставаться не планирует. Однако все же ловит себя на мысли, что наведаться туда надо. Там бесхозной стоит его третья ласточка — красная Ferrari, подаренная отцом ему на восемнадцатилетие. Тэхен не особо долго на ней трассы рассекал, почти сразу впечатав ее в столб под лютой дозой алкоголя, но любит все равно безмерно. Выложив кругленькую сумму за то, чтобы привести первого по-настоящему мощного зверя в жизни в форму, он законсервировал машину, больше никогда не садясь за руль, а решив оставить чем-то вроде дани классике и напоминания. Когда съезжал из отчего дома, забирать тоже не стал, подумав, что стоит бросить там, где очень долго копилась история подростковых ошибок.

Выйдя из машины, он окидывает взглядом величественный особняк и морщится, ежась от пронизывающего до костей холода. Кажется, тот ему только мерещится, навязывается бессознательным от вида места, где он вырос и где не появлялся полтора года с предпоследнего дня рождения отца. После того, как в девятнадцать уехал жить в собственную квартиру, он старается возвращаться как можно реже, а если оказывается внутри, тут же стремится побыстрее свалить.

Все существование Тэхена очень давно кажется ему холодным, а здесь концентрируется самая низкая температура — для него это здание что-то вроде личного Купола Фудзи<span class="footnote" id="fn_38142191_0"></span>.

Когда он поднимается по ступеням, дверь перед ним уже открыта, а на пороге ожидает старый дворецкий, низко склонившись. Тэхен его не разглядывает, лишь на секунду урывая в фокус зрения крючковатый нос, и презрительно фыркает, проходя мимо, — пятнадцать лет назад он едва сдерживался, чтобы этот самый нос не расквасить, потому что преданный Инсону десятки лет мужчина вечно докладывал о любых проделках младшего Кима, чем обеспечивал тому огромное количество стремного времяпрепровождения. На подобострастное приветствие так же не отвечает, а сразу направляется к широкой лестнице, что ведет на второй этаж.

В доме практически пусто, слышится шелест прячущихся по углам горничных, старающихся не показываться перед младшим господином, не особо любящим встречаться с кем-то лишним на когда-то-своей-территории. Коридоры темны, лишь кое-где лампы зажжены, но в основном везде царит сумрак, ведь, пока главный хозяин в другой стране, внутри жизнь замедляется, и после конца официального рабочего дня все души отходят ко сну, чтобы утром начать очередной день сурка.

Мрачно.

Чем дальше Тэхен заходит в глубь дома, тем сильнее кожа стынет, а кости ломит от холода. И, наверное, эта херня все же психосоматическая, однако ему все равно нужно потереть плечи сквозь ткань рубашки, чтобы хоть немного согреться. Он идет, смотря четко вперед и стараясь не отвлекаться на окружающую обстановку, ведь привлекательного в ней для него нет ничего абсолютно — после смерти его матери ремонт множество раз переделывали, и ни в одной из вариаций ни разу не было чего-то душевного. Сплошь дорогое, серое и практичное. Полностью лишенное жизни.

Оказавшись в кабинете отца, Тэхен сразу же цепляется взором за огромную картину, висящую над дубовым рабочим столом. Он вслепую находит выключатели и жмет тот, который зажигает тусклую ленточную подсветку по периметру комнаты, не желая резать глаза чем-то ярким. Губы поджимает и кулаки стискивает, впивается ногтями в кожу до белых отметин, в очередной раз ловя себя на мысли, что у него множество причин ненавидеть отца, и вот это изображение, всем партнерам Инсона демонстрируемое при личных визитах, — одна из главных.

На живописной картине изображена с виду счастливая семья, однако это иллюзия, потому что на полотне только три лица: Инсон, его жена и маленький сын — Тэхену тут навскидку всего пять лет. И ни одного намека на то, что в их тесном кругу зияющей дырой осталось имя «Сохи», которое очень давно не произносится вслух при посторонних. С тех самых пор, как она пропала.

Когда траурный день в их семье настал, Инсон сразу же принял решение скрыть это от общественности, потому что существовала вероятность того, что ее похитили ради выкупа, и это могло не только навредить тогда уже главному по работорговле в этой стране, но и всей семье, а также самой девочке. Он разыскивал ее, используя все связи в полиции и разведке, но факт исчезновения не афишировал. Для тех, кто был близок, пустили слух, что дочь одной из влиятельнейших семей Пусана отправилась учиться в другую страну, для остальных ее будто никогда и не существовало, что обеспечить оказалось несложно, ведь тогда Инсон личную жизнь на прессу вообще не светил.

Шли дни, недели и месяцы, а о Сохи не появлялось никаких новостей. От нее остались лишь пустая комната, призрачный смех, который Тэхен до сих пор периодами слышит, бродя по коридорам памяти, и возникшая из ниоткуда маленькая фигурка марионетки, что он все эти годы хранил у себя, а связать с пропажей сестры смог лишь тогда, когда взялся за дело Кукловода.

Спустя двадцать месяцев бесполезных поисков стало ясно, что Сохи, вероятно, уже давно мертва, и тогда Инсон сделал то, чего ему не простил ни Тэхен, ни его мать. Он просто стер ни в чем не повинную девочку из истории семьи, уничтожил все, что о ней напоминало и могло выдать слабость для пираний, мечтавших сожрать главу сферы работорговли Кореи с потрохами. Ее имя пропало из всех документов, фотографии испарились будто бы по щелчку, сгинув в пламени, портреты перерисовали, вырезав целого человека, подобно раковой опухоли, из организма семьи. Спрашивающим закрыли рты деньгами и угрозами, и спустя всего пару лет Сохи… Ее действительно забыли.

Тэхен был еще слишком маленьким, чтобы понять весь масштаб сотворенного отцом пиздеца сразу же. Его мать же… Она смирилась, пойдя на поводу огромной любви к мужчине, уничтожить которую даже предательство не смогло. Однако после всех потрясений начала больше пить — намного больше, чем раньше, и точно больше, чем нужно среднестатистической женщине пятидесяти килограмм.

Что и кончилось для нее плачевно — после одной из вечеринок-девичников высшего общества она не воспользовалась услугами личного водителя и сама за рулем любимой юркой BMW смогла доехать до ближайшего отбойника на трассе. Ее хоронили в закрытом гробу, чтобы Тэхена не травмировать. Он самостоятельно травмировал себя гораздо позже, в шестнадцать добравшись до снимков с места аварии и в подробностях рассмотрев, как лицо его непристегнутой матери размазало по рулю.

Тэхен подходит к столу, огибает его полукругом и, опершись копчиком на спинку задвинутого кресла, скрещивает руки на груди, изучая каждый мазок картины. Искусная работа, вот только удовольствия не приносит. Скорби, впрочем, тоже. Лишь серость убогая в груди плещется, что на контрастах с буквально вчерашним днем острее воспринимается — Тэхен ловит себя на мысли, что, перебрасываясь с Чоном завуалированными формулировками, испытывал больше эмоций, чем за все дни, что в последние десять лет провел в стенах родного дома — тех пусть и на пальцах можно пересчитать, но все же.

Он усмехается тихо — слишком уж часто в его голове сегодня один неприятный человек мелькает.

Тэхен делает шаг к картине и, ухватившись за правый угол, открывает ее на манер оконной рамы; за ней прячется металлическая панель сейфа, где Инсон хранит все самое важное — те секреты, что могут его отправить на эшафот. Только за толстой дверью, открыть которую способен код из шести цифр, сохранилось хоть что-то о Сохи. И пусть это лишь фотографии из домика Кукловода, Тэхену очень хочется посмотреть на них вновь, чтобы растревожить незажившие раны. В прошлый раз, когда он их лицезрел — один раз всего, после отдал отцу и попросил спрятать максимально надежно, потому что никому показывать такое не собирался, — его током прошивало от боли.

Сейчас он не отказался бы пережить это вновь.

Код не подходит с первого раза. Тэхен вводит его вновь, думая, что ошибся где-то, но, когда опять загорается красный сигнал индикатора, тяжело вздыхает, прикрыв глаза. Конечно, чего еще стоило ожидать.

Жизнь к нему сегодня не особо милостива.

Услышав за спиной шаги, он закрывает картину и разворачивается ровно в тот момент, когда его одиночество тревожат. На пороге кабинета стоит мужчина под шестьдесят, одетый по-домашнему: пижамные штаны светлые в голубую полоску и такой же расцветки рубашка с длинным рукавом, что застегнута на все пуговицы — его явно подняли с постели, уведомив о прибытии важного посетителя. Темные с проседью волосы мужчины всклокочены, а глаза безбожно покраснели, выдавая жуткий недосып.

Тэхен улыбается снисходительно — к его отцу на рандеву этот человек в подобном виде точно не вышел бы.

— Господин Ким, — тот глубоко кланяется, все же проявляя уважение, пусть всем тут известно, что к сыну хозяина он относится скептически.

— Здравствуй, Хесон. Отец не взял тебя с собой в Китай? — вопрос Тэхен задает ехидно.

Он выдвигает кресло, стараясь выдать побольше громких звуков. Усаживается лениво и забрасывает ноги в не самой чистой обуви на стол, подошвой задевая позолоченную подставку с перьевой ручкой, и та противно скрипит.

Чужой пришибленный вид немного веселит. Правая рука отца еще консервативнее, чем Инсон, и то, что Тэхен творит, для него откровенное проявление презрения. И не то чтобы Ким не преследовал эту цель, пусть в таком поведении и есть что-то от ребяческого. Хесона он откровенно недолюбливает — ровно так, как и отца, но, в отличие от Инсона, к этому человеку, помимо негатива, он ничего не испытывает.

У них еще в детстве не срослось, когда Хесон впервые ему руку сломал при отработке болевых приемов, умышленно используя сил больше нужного. А через пару дней повторил то же самое с Кваном — собственным сыном, на минуточку.

— Не было надобности, — спокойно отвечает тот. — Остались неотложные дела в Пусане.

Хесон выпрямляется в ту секунду, когда за его спиной появляется тот, о ком Тэхен только что вспоминал не в самом лучшем контексте.

Кто бы сомневался.

Тэхен видел, что за ним едет черная тонированная Audi — один в один такая же, как та, которую он в Сеул с собой вместе с белой любимицей взял, чтобы иметь возможность затеряться на дороге при необходимости. Не предполагал, правда, что за рулем именно Кван, но сейчас, видя его, корит себя за недальновидность — никому другому из тех, кто его пасет, не разрешен вход в дом.

— Кван, — он чуть голову склоняет в приветствии.

— Господин Ким, — тот подражает отцу, сгибаясь на девяносто градусов.

— И сюда за мной приперся? — Тэхен теребит ворот рубашки, скользит пальцами под ткань и проводит медленно по горлу, ногтями верхний слой соскребая.

Все те же места, те же люди и тот же застывший холод.

— Больше никому не позволено появляться в доме в отсутствие хозяина, — озвучивает очевидное Кван, выпрямляясь.

На контрасте с отцом он выглядит презентабельнее — в классическом черном костюме-двойке, под пиджаком приталенным кипенно-белая рубашка, на руках дорогие часы, на ногах начищенные ботинки. Хоть сейчас на свадьбу.

Или на похороны. Причем в любом качестве.

— Как давно отец сменил код? — Тэхен переводит взгляд на Хесона и ладонью за спину указывает.

— Шесть месяцев назад, — отвечает тот тут же.

Это тоже немного тешит самолюбие. Все же на контрасте с подростковыми годами, когда Хесон позволял себе много лишнего, сейчас перед младшим Кимом он лебезит лишь немногим меньше, чем перед старшим. И как бы Тэхен ни хотел сей факт игнорировать, у него не выходит. Наружу опять лезет внутренний ребенок, науськивающий отомстить за боль хотя бы так — наслаждаясь мнимым превосходством.

— И ты его, естественно, не знаешь? — больше для проформы спрашивает. Это все понимают, поэтому ответа нет. — На это была причина?

Тэхен щурится, смотря на ближайшего подчиненного отца с подозрением. Такие метаморфозы настораживают. Инсон не менял код от сейфа десять лет.

— Сложные времена, господин Ким, — абстрактно отвечает Хесон. — Странные люди вокруг, странная текучка информации. Мы пока не разобрались в причинах, поэтому нужно быть осторожными.

Он держит спину настолько прямо, что его даже жаль немного становится, все же мужчина уже очень давно не молод. Но жаль лишь на секунду, в следующую Тэхен вспоминает четыре сломанных пальца, которыми его наградили после того, как рука срослась, и его сразу отпускает.

— Ты подозреваешь меня, Хесон? — срывается с его губ беспричинная претензия, что стала следствием отдачи дурной памяти.

— Что вы, господин, — тот немного пугается, даже шаг назад делает. Знает, что Тэхен, пусть с отцом и в контрах давно, все же имеет на Инсона определенное влияние.

В курсе все присутствующие: пусть внутри семьи отношения отвратительно натянуты, но старший Ким, если ему придется выбирать между сыном и ближайшими соратниками, всегда выберет первого. Инсон никогда и никому не позволит принижать свою кровь, если на то не было соответствующего приказа.

— Тогда иди спать, — Тэхен улыбается широко и кончиком пальца по нижней губе проводит, манерно растягивая слова. — Нет никакой нужды следить за мной в собственном доме.

— Простите, но я…

— Хесон, — перебивает. — За мной присмотрит Кван, — и головой в сторону мужчины указывает. Отец и сын переглядываются лишь на секунду, а после оба пялятся на Тэхена, и тот, теряя терпение, давит, подключая стальные интонации: — Иди, Хесон.

Черты его лица ожесточаются, и он знает, что сейчас на отца похож так сильно, словно его не родили когда-то в самой комфортной палате одной из местных больниц, а буквально клонировали. На Хесоне это срабатывает, и тот наконец-то удаляется, что-то шепнув напоследок Квану.

Когда они остаются наедине, Тэхен поднимается. С кошачьей грацией следует к мужчине, что лишь немногим старше его самого, и хмыкает на то, что тот вроде и следит за каждым его шагом, и в то же время не смотрит прямо — трогает взором фигуру младшего хозяина только по касательной. Он слабо вздрагивает, когда Тэхен закрывает за его спиной дверь, громко хлопнув, но это все, больше от него никакой реакции не следует, будто статуя посреди парка застывшая.

— Что происходит в вашем мире? — подходя вплотную, спрашивает Тэхен.

Он старается поймать чужой взгляд, но не выходит — тот мастерски ускользает, цепляясь за любую мелочь антуража, как за спасательный круг. А Тэхен сам не знает, почему ему сейчас жизненно необходимо расшевелить Квана. Почему ему настолько невыносимо смотреть на старого друга и видеть на его месте лишь тень человека.

— Не знаю, господин Ким, — бормочет тот под нос, растеряв последние крохи уверенности сразу же, как его отец избавил их от своего общества.

— Прекрати меня так называть! — не сдерживается Тэхен и голос повышает.

Он хватает мужчину за подбородок и лицо заставляет поднять.

Однако даже тогда, вынужденно смотря на Тэхена, глаза Квана остаются безжизненными.

— Говори, — цедит он злобно. — Все, что тебе известно.

— Одну из горничных полгода назад поймали на подслушивании, — выдохнув через приоткрытый рот, все же сдается Кван. — Она выдала, что следила для мужчины, который очень щедро ей заплатил. Но пока неизвестно, подослал ли его кто-то серьезный или это всего лишь журналисты.

— Интересно как, — Тэхен хмурится, не понимая, что ощущает по этому поводу.

Он не раз задумывался о том, как поведет себя, если Инсона однажды кто-то прижмет. Его каждый раз одновременно жалят две мысли: что он сделает все, чтобы защитить отца, и что он порадуется, если тот же отец получит по заслугам.

Первая скручивает внутри отвращение к самому себе. Вторая воскрешает воспоминания об осуждающем взгляде матери.

И первая тут же становится неважной. Как и всегда.

— Ее пытали? — интересуется он, стараясь отвлечься от противоречивых дум и надеясь на то, что выбор между отцом и тем, что правильно, перед ним никогда не встанет, иначе тот разорвет его душу на тряпки. — Эту горничную, — уточняет. — Ее пытали?

— Да, госпо… — Кван затыкается, стоит пальцам на его подбородке сжаться сильнее.

— Тэхен, — дают ему распоряжение.

— Тэхен, — выполняет, но голос на имени дрожит.

— Тэхен, — звучит воспоминание о том, как этот набор букв произносит другой человек, всегда растягивая гласные и будто бы читая молитву.

— Ты ее пытал?

Тэхен не знает, говорит ли он злее из-за ситуации или из-за того, что память постоянно подкидывает фрагменты сеульской жизни, совершенно не интересуясь, нужно ли это кому-то.

Когда Кван кивает, он продолжает допрос:

— И как это было?

— Как обычно, — от равнодушия реплики тошнит.

— Совсем ничего особенного? — переспрашивает Тэхен, и на его вопрос лишь головой качают едва-едва — с такой амплитудой, которую ладонь на лице позволяет. — Ты хоть что-то чувствуешь, Кван?

— Не больше, чем я должен чувствовать.

— А что ты должен чувствовать?

— То, что мне прикажут.

Тэхен сползает ладонью под челюсть, несильно обхватывает шею Квана и немного сдавливает под кадыком, не ограничивая доступ кислорода, а лишь причиняя легкий дискомфорт.

— Что ты чувствуешь сейчас? — любопытствует, голову к плечу склоняя.

Он наблюдает за тенями, что его пальцами на смуглой коже отбрасываются, и пытается разобраться в собственных эмоциях. Раньше Квану подобное нравилось. Им обоим — нравилось.

— А что вы хотите, чтобы я чувствовал? — тон Квана не меняется совершенно. Сплошная непробиваемая стена.

— Меня интересует то, что хочешь ты, — Тэхен приближается, вынуждает мужчину отступить к двери и прижаться к той лопатками. Почти касается грудью груди.

— Чтобы вы были довольны, — Кван говорит чуть тише, но это единственная заметная реакция. Даже кровь под длинными пальцами, что давят уже чуть сильнее, бежит по сосудам все так же спокойно.

— Доволен, — задумчиво тянет Тэхен. Сползает взглядом по лицу ниже и смотрит пристально на приоткрытый немного рот. — И ты сделаешь все, что я захочу?

— Все, — подтверждает тот, напитывая воздух вокруг них большей концентрацией холодной горечи.

Они вроде диаметрально разные, но сейчас Тэхен будто смотрит в собственное отражение, настолько безжизненный взгляд напоминает ему пустоту, которая в зеркале его приветствует каждое утро. И ему малость страшно. После эмоциональной встряски Сеула, которую он побаивался еще вчера, родной дом стал холоднее гребаной Антарктиды. А Кван ощущается образцом — тем, кому Тэхен мог сподобиться, если бы вовремя не слинял. Тем, кем он еще вполне может стать, если не уберется как можно скорее.

Он приближается вплотную, едва задевая губами чужие, и шепчет вкрадчиво:

— Даже это? — обычная проверка. Банальный интерес к тому, что сильнее: страх, который тянется глубоко из прошлого и привел Квана к сегодняшней должности, или необходимость выполнять приказы.

Личное или накинутое на горло петлей.

— Ваш отец…

— Его тут нет, и ему никто ничего не расскажет, — обрывает Тэхен реплику на середине. — Пока его нет, главный в доме я, — мурлычет соблазняюще. — Ты пойдешь на это, чтобы я был доволен?

— Я… — Кван сомневается лишь пару секунд, а после поджигает костер под котлом, в котором живьем варится надежда. — Я сделаю все, что вы прикажете.

Под вой предостережений внутреннего голоса Тэхен Квана целует, повторяя то, чему не было места в их жизнях уже семнадцать лет. Он даже себе не может объяснить, что подобным поступком пытается доказать. Ему просто нужно понять, осталось ли в его старом друге хоть что-то от общего прошлого.

Осталось ли это в нем самом.

Губы Квана теплые. Влажные, двигаются ровно так, как Тэхену нравится, а язык легко оглаживает чужой, нагло вторгающийся в горячий рот в поисках хоть чего-то живого. Он легко подстраивается, предугадывает каждое движение и встречает ответным, подходящим настолько, словно два пазла одной мозаики вместе сложили. Они учились друг на друге, так что ошибиться гораздо сложнее, чем сделать все правильно.

Тэхен ощущает под кончиками пальцев, как бьется чужой пульс на шее, греется жаром кожи, но все равно у него стойкое чувство, что целуется он с мертвецом. Сердцебиение Квана остается ровным, дыхание не сбоит, а он сам даже не думает проявить инициативу, лишь следует преданно по следам ведущего. Он взаимен ровно в той степени, в какой роботизированная кукла с базовым набором прописанных программой функций могла бы.

На этом кладбище бездушной страсти впору мухам обгладывать глазницы эмоциональных трупов.

Тэхен прижимает мужчину к двери всем телом, губами двигает агрессивнее, сжимая пальцы на горле сильнее. И только тогда чужие выдохи становятся глубже, обжигая язык, вот только причина банальная и приземленная, на кадык давящая со всей дури.