АКТ I: ШЁПОТ ПЕПЛА. Эпизод 4: Осколки памяти (1/2)

Подглава 1: Последствия и цена

Глубокая ночь окутала кристаллический лес, где багрово-фиолетовое небо, словно разодранная рана, едва пропускало свет тусклых звёзд. Ветви деревьев, покрытые шестигранными кристаллами, звенели на ветру, их звон был высоким, хрупким, как трескающееся стекло, и сливался с тяжёлым, рваным дыханием Лололошки и Лирии, бегущих сквозь заросли. Пепел, всё ещё падающий с неба, оседал на их плащах, смешиваясь с потом и грязью, а пульсирующая плёнка гнили, покрывающая землю, хлюпала под их ботинками, оставляя за собой вязкий, липкий след. Лес был живым, но его жизнь была чужой, холодной, как будто он наблюдал за ними, выжидая.

Лололошка бежал, его сердце колотилось, каждый удар отдавался мучительной пульсацией в перевязанной руке, где ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью Лирии, горели, как тлеющие угли. Его капюшон сполз, открывая лицо, искажённое болью и усталостью, его серые глаза, лишённые очков-гогглов, спрятанных под рубашкой, были широко раскрыты, ловя тени между деревьями. Искра в его груди пульсировала, горячая и болезненная, но теперь её жар был не гневом, а отголоском перегрузки, вызванной его манипуляцией с руническим камнем в Каменном Ручье. Адреналин, гнавший его вперёд, уходил, оставляя ледяную усталость, которая сковывала ноги, как цепи.

Лирия бежала впереди, её фигура, скрытая под плащом, мелькала в тени, как призрак. Её медные волосы, выбившиеся из-под капюшона, блестели в тусклом свете, а её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякали, выдавая её движения. Рана на её ноге, полученная в суматохе побега, кровоточила, оставляя тёмные капли на плёнке гнили, которая пульсировала под её шагами, как живая. Её лицо, бледное и напряжённое, было искажено болью, но её зелёные глаза горели решимостью, как два изумруда, поймавшие свет костра.

— Не останавливайся! — выдохнула она, её голос был хриплым, пропитанным болью и паникой. Она бросила взгляд через плечо, её глаза метнулись к тёмным силуэтам деревьев, как будто ожидая увидеть там Миротворцев, чьи рунические копья всё ещё гудели в её памяти.

— Они могут быть близко!

Лололошка не ответил, его дыхание было тяжёлым, рваным, как будто воздух стал густым, как пепел. Он споткнулся о корень, покрытый кристаллической коркой, и едва удержал равновесие, его ботинки скользнули по гнили, оставив за собой длинный след. Его перевязанная рука вспыхнула болью, и он сжал зубы, подавляя стон. Образ Элары, её кристаллические черты, её пустые глаза, всё ещё стоял перед ним, как клеймо, и эта боль была сильнее, чем ожоги. Он бежал, но каждый шаг был борьбой, как будто лес сам пытался удержать его, его ветви цеплялись за плащ, а звон кристаллов звучал, как насмешка.

— Лирия... — выдавил он, его голос был едва слышен, заглушённый звенящим шелестом листьев.

— Я... не могу... долго...

Лирия замедлила шаг, её хромающая походка стала заметнее, и она повернулась к нему, её зелёные глаза сузились, изучая его лицо. Она схватила его за здоровую руку, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, сжали его запястье, как стальной захват, но в её хватке была не только сила, но и отчаянная забота.

— Держись, — прошипела она, её голос был резким, но в нём звучала тревога.

— Мы почти... нашли укрытие. Просто держись!

Лололошка кивнул, его грудь тяжело вздымалась, а искра в груди пульсировала, как будто хотела вырваться, но теперь она была тяжёлой, как будто её сила истощала его. Он посмотрел на Лирию, на её бледное лицо, на кровь, которая сочилась из её раны, и почувствовал укол вины. Она ранена, но всё ещё тянет его вперёд, как будто её воля была единственным, что удерживало их обоих на ногах. Пепел падал, кристаллические листья звенели, а лес, с его чужой, холодной жизнью, казался бесконечным, как ловушка, из которой они только что сбежали. Лололошка сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и побежал за Лирией, его шаги были тяжёлыми, но решительными, как будто каждый из них был обещанием выжить, несмотря на паранойю, боль и тени Каменного Ручья, всё ещё преследующие их.

Кристаллический лес звенел под порывами холодного ветра, его шестигранные ветви, покрытые коркой гнили, издавали хрупкий, стеклянный звон, как будто оплакивали беглецов. Багрово-фиолетовое небо над головой было тяжёлым, словно сшитое из лоскутов пепла, и его тусклый свет едва пробивался сквозь заросли, отбрасывая на землю длинные, зыбкие тени. Лололошка и Лирия, их дыхание всё ещё рваное, а тела скованные ледяной усталостью, пробирались через чащу, где каждый шаг отзывался хлюпаньем пульсирующей гнили под ногами. Рана на ноге Лирии кровоточила, оставляя тёмные пятна, которые тут же впитывались в землю, как будто лес жаждал их боли. Перевязанная рука Лололошки горела огнём, каждый удар сердца посылал в неё мучительную пульсацию, а искра в груди пульсировала, горячая и тяжёлая, как будто истощала его с каждым шагом.

Лирия, хромая, внезапно остановилась, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, сузились, вглядываясь в тень между двумя огромными валунами, покрытыми окаменевшим мхом. Она подняла руку, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали от напряжения, но её жест был твёрдым, как приказ.

— Там, — прошептала она, её голос был хриплым, пропитанным усталостью, но в нём звучала надежда.

— Укрытие.

Лололошка, чьё лицо было бледным, искажённым болью, кивнул, его серые глаза, скрытые тенью капюшона, метнулись к валунам. Он споткнулся, его ботинки скользнули по гнили, но Лирия схватила его за здоровую руку, её хватка была сильной, почти болезненной, как будто она боялась, что он упадёт и не встанет. Они двинулись вперёд, пробираясь через завесу окаменевшего мха, чьи нити, хрупкие и холодные, цеплялись за их плащи, оставляя на ткани тонкую пыль. За мхом открылась неглубокая пещера, её стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, блестели в тусклом свете, как внутренности какого-то древнего зверя. Пол был холодным, каменным, усыпанным осколками кристаллов, которые хрустели под ногами, как битое стекло.

Они завалились внутрь, падая на пол с глухим стуком, их тела, истощённые бегством, отказывались двигаться дальше. Лололошка тяжело дышал, его грудь вздымалась, а искра в груди пульсировала, как будто протестовала против его слабости. Его перевязанная рука лежала на камне, и он чувствовал, как холод пола проникает сквозь повязку, смешиваясь с жаром ожогов. Лирия, стиснув зубы, опустилась рядом, её раненая нога была вытянута, а плащ пропитался кровью, тёмные пятна расплывались по ткани, как чернила. Она бросила взгляд на вход пещеры, её зелёные глаза изучали тьму за завесой мха, как будто ожидая увидеть там светящиеся руны Миротворцев.

— Мы в безопасности... пока, — выдохнула она, её голос был низким, но в нём звучала смесь облегчения и паранойи. Она потянулась к своему рюкзаку, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, и достала кремень и небольшой пучок сухих веток, которые она предусмотрительно захватила у Сайласа.

Лололошка смотрел, как она работает, её движения были быстрыми, но точными, несмотря на боль. Она сложила ветки в небольшую кучу на полу, её пальцы дрожали, но не от страха, а от усталости, и она начала чиркать кремнем, высекая искры. Первые несколько попыток были неудачными, искры гасли, растворяясь в холодном воздухе пещеры, но Лирия не сдавалась. Наконец, одна искра зацепилась за ветку, и крошечный язычок пламени вспыхнул, его тепло было слабым, почти бездымным, но оно оживило пещеру, отбрасывая дрожащие тени на стены. Запах сырости смешался с дымом, горьким и едким, но успокаивающим, как напоминание о жизни.

— Огонь... — пробормотал Лололошка, его голос был хриплым, едва слышным. Он смотрел на пламя, его серые глаза отражали его свет, но в них мелькала тень Элары, её кристаллические черты, её пустые глаза. Он сжал кулак, игнорируя боль в раненой руке, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и тяжёлая, как будто хотела вырваться.

Лирия посмотрела на него, её зелёные глаза сузились, изучая его лицо, и она нахмурилась, её голос стал резче, но в нём звучала забота.

— Не смотри так, — сказала она, её слова были пропитаны усталостью.

— Ты не можешь винить себя за неё. Мы сделали, что могли.

Лололошка покачал головой, его пальцы сжали повязку, и он почувствовал, как ожоги запульсировали, как будто откликнулись на его гнев. Он хотел возразить, сказать, что мог сделать больше, что его искра могла что-то изменить, но слова застряли в горле, как пепел. Пещера была их временным убежищем, её холодные стены и потрескивание огня создавали иллюзию безопасности, но Лололошка знал, что тени Каменного Ручья всё ещё преследуют их. Он посмотрел на Лирию, на её бледное лицо, на кровь, пропитавшую её плащ, и почувствовал укол вины. Они были вместе в этой борьбе, но цена их побега была слишком высока, и пещера, как утроба, скрывала их уязвимость, но не могла заглушить эхо их боли.

Неглубокая пещера, скрытая за завесой окаменевшего мха, была холодной и сырой, её стены, покрытые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в тусклом свете небольшого костра, разведённого Лирией. Пламя потрескивало, пожирая сухие ветки, и его тепло боролось с промозглой сыростью, наполняя воздух горьким запахом дыма и палёного мха. Тени плясали на стенах, как призраки, отражая их усталые фигуры, скорчившиеся на холодном каменном полу. Пепел, всё ещё падающий снаружи, проникал через вход, оседая на потрёпанном плаще Лололошки и на его спутанных тёмных волосах, смешиваясь с потом и грязью. Его перевязанная рука лежала на колене, ожоги под повязкой, пропитанной горькой мазью, ныли, как тлеющие угли, а искра в груди пульсировала, горячая и тяжёлая, как будто напоминала о своей чужеродной силе.

Лирия сидела напротив, её лицо, освещённое дрожащим светом костра, было бледным, но решительным, несмотря на боль, которая искажала её черты. Она стиснула зубы, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к своей раненой ноге, где кровь пропитала серый плащ, оставляя тёмные, почти чёрные пятна. Она достала из рюкзака небольшую склянку с мутным отваром, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она наклонилась. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, дрожали, но движения были точными, как у человека, привыкшего выживать. Она оторвала кусок ткани от своего плаща, смочила его отваром и начала промывать рану на ноге, её лицо исказилось от боли, но она не издала ни звука, лишь её дыхание стало резче, как будто она заставляла себя держаться.

Лололошка смотрел на неё, его серые глаза, скрытые тенью капюшона, были полны вины и усталости. Он хотел что-то сказать, предложить помощь, но слова застревали в горле, как пепел. Образ Элары, её кристаллические черты, её пустые глаза, всё ещё стоял перед ним, и он чувствовал, как гнев и бессилие борются в его груди, смешиваясь с болью от ожогов. Он сжал здоровую руку в кулак, его пальцы тёрли кремень и сталь в кармане, как будто их тяжесть могла заземлить его.

Лирия, закончив с ногой, наложила свежую повязку, её движения были быстрыми, но аккуратными, несмотря на дрожь в руках. Она подняла взгляд, её зелёные глаза встретились с его, и она нахмурилась, заметив, как он сжимает руку, как будто пытается подавить боль.

— Давай руку, — сказала она, её голос был низким, пропитанным усталостью, но в нём звучала забота, которую она не пыталась скрывать.

Лололошка заколебался, его серые глаза мелькнули тенью страха, но он кивнул и медленно протянул перевязанную руку. Лирия осторожно взяла её, её пальцы были холодными от сырости пещеры, но твёрдыми, как будто она знала, что делает. Она начала разматывать старую повязку, пропитанную кровью и мазью, её движения были медленными, чтобы не причинить ему лишней боли. Когда ткань упала на пол, обнажив ожоги, Лололошка невольно вздрогнул, его дыхание сбилось. Кожа вокруг ожогов была неестественно бледной, почти прозрачной, как стекло, а сами ожоги, вместо того чтобы заживать, стали глубже, их трещины напоминали руны, вырезанные в плоти. В темноте пещеры они слабо светились синим, как будто в них текла не кровь, а магия, чужеродная и живая.

— Это... не нормально, — прошептал Лололошка, его голос был хриплым, полным смеси ужаса и усталости. Он смотрел на свою руку, как будто видел её впервые, и почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на свечение ожогов.

Лирия нахмурилась, её зелёные глаза сузились, изучая рану, и её пальцы замерли над ней, не касаясь кожи. Она знала травы, знала яды, знала, как зашивать раны, но это было чем-то другим — не раной, а меткой, как будто «Искра» оставила на нём свой след.

— Это твоя Искра, — сказала она, её голос был тихим, но в нём звучала тревога.

— Она... меняет тебя. Элдер предупреждал, что магия всегда имеет цену.

Лололошка сжал губы, его серые глаза мелькнули тенью страха, но он не отстранился, позволяя Лирии промыть ожоги отваром. Жидкость была холодной, но жгла, как огонь, и он стиснул зубы, подавляя стон. Лирия работала молча, её движения были осторожными, почти нежными, как будто она боялась, что его кожа треснет, как хрупкий кристалл. Она наложила свежую повязку, её пальцы двигались быстро, но аккуратно, и когда она закончила, она посмотрела на него, её зелёные глаза были полны смеси тревоги и решимости.

— Ты должен быть осторожнее, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала забота.

— Если эта штука выйдет из-под контроля, я не знаю, как тебя вытащить.

Лололошка кивнул, его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, как будто хотела возразить. Он посмотрел на свою перевязанную руку, на ткань, уже начавшую пропитываться слабым синим светом, и почувствовал, как страх и гнев борются в нём. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их временным убежищем, но она не могла защитить их от того, что жило внутри него. Лирия, всё ещё держа его руку, не отпускала её, как будто её касание было якорем, удерживающим его в реальности. Их связь, молчаливая и хрупкая, становилась сильнее, и в этом холодном, сыром убежище они были не просто беглецами, а двумя людьми, которые учились доверять друг другу перед лицом чужеродной силы, угрожающей их разрушить.

Неглубокая пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дышала сыростью и холодом, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках небольшого костра. Пламя потрескивало, его язычки лизали сухие ветки, отбрасывая дрожащие тени на неровные каменные своды, которые, казалось, шептались, повторяя эхо далёкого звона кристаллических деревьев снаружи. Запах горького дыма смешивался с сыростью, пропитывая воздух тяжестью, как будто сама пещера была утробой, хранящей их от мира, полного глаз и рун. Пепел, всё ещё падающий за пределами укрытия, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где свежая повязка, наложенная Лирией, уже начинала пропитываться слабым синим свечением, как будто искра в его теле отказывалась затихнуть.

Лололошка сидел, привалившись спиной к холодной стене, его колени были подтянуты к груди, а здоровой рукой он сжимал кремень и сталь, как талисман. Его серые глаза, скрытые тенью капюшона, были прикованы к костру, но он видел не пламя, а лицо Элары — её бледное, заплаканное лицо в момент «очистки». Её светлые волосы, спутанные и прилипшие к щекам, её дрожащие плечи, её крик, утонувший в гуле магии Варнера. Образ кристаллической статуи, её идеальных, но мёртвых черт, её пустых глаз, выжженных магией, стоял перед ним, как клеймо, вырезанное в его разуме. Он вздрогнул, его дыхание сбилось, став неровным, рваным, как будто воздух застревал в горле. Его пальцы сжали кремень сильнее, металл впился в ладонь, но он не замечал боли — она была ничем по сравнению с той, что разрывала его изнутри.

— Она просто пела... — прошептал он, его голос был хриплым, едва слышным, как будто слова сами рвались наружу, не спрашивая его разрешения.

— Просто... пела своему ребёнку...

Лирия, сидящая рядом, только что закончила перевязывать его руку. Её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, поднялись к его лицу, и она замерла, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, всё ещё держали край повязки. Она видела, как его глаза, обычно живые, даже в гневе, теперь были пустыми, как будто он всё ещё стоял на площади Каменного Ручья, глядя на статую Элары. Её собственное лицо было бледным, усталость и боль от раны на ноге отражались в её напряжённых чертах, но она не сказала ничего — ни банальных утешений, ни пустых слов о том, что всё будет хорошо. Вместо этого она медленно придвинулась ближе, её плащ зашуршал по каменному полу, и она осторожно положила руку на его здоровое плечо. Её касание было тёплым, несмотря на холод пещеры, и твёрдым, как будто она хотела удержать его здесь, в реальности, не дать ему утонуть в призраках прошлого.

Лололошка вздрогнул от её прикосновения, его серые глаза метнулись к ней, и на мгновение он увидел не Лирию, а Элару — её слёзы, её отчаяние. Он сжал губы, его дыхание стало ещё тяжелее, и он отвернулся, снова уставившись в огонь. Пламя дрожало, его отблески играли на стенах, как будто пытались оживить тени, но для Лололошки они были лишь эхом того, что он видел на площади — симметричные кристаллы, поглощающие жизнь, превращающие человека в пустую оболочку. Его искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто откликнулась на его боль, и он почувствовал, как она пульсирует в такт с его сердцем, как будто хотела вырваться, но не знала, как.

— Я мог что-то сделать, — прошептал он, его голос был полон вины, которая сжигала его изнутри.

— Если бы я использовал её... если бы я не сдержался...

Лирия сжала его плечо сильнее, её пальцы впились в ткань плаща, но её голос, когда она наконец заговорила, был тихим, но твёрдым, как камень под их ногами.

— Ты не мог, — сказала она, её слова были простыми, но в них звучала сила, которая не допускала возражений.

— Если бы ты выпустил Искру, они бы нашли нас. И Элара всё равно была бы... — Она замолчала, её зелёные глаза потемнели, как будто она тоже видела статую, и её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки.

— Мы живы. И мы идём дальше. Ради неё. Ради Элдера.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были полны боли, но в них мелькнула тень благодарности. Он чувствовал, как её рука на его плече была якорем, удерживающим его от падения в пропасть вины и отчаяния. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их временным убежищем, но образ Элары, её пустые глаза, преследовал его, как призрак. Он сжал кремень и сталь в кармане, их тяжесть была единственным, что казалось реальным, и он понял, что эта травма, этот образ, будет с ним всегда, как шрам, который никогда не заживёт. Лирия не убрала руку, её молчаливая поддержка была сильнее любых слов, и в этом холодном, сыром убежище их связь, хрупкая, но нерушимая, стала их единственной защитой от призраков Этерии, которые всё ещё шептались в тенях.

Неглубокая пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, была холодной и сырой, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё потрескивание было единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину. Пламя, слабое, почти бездымное, лизало сухие ветки, отбрасывая дрожащие тени на неровные своды, которые, казалось, шептались, повторяя далёкий звон кристаллических деревьев снаружи. Запах горького дыма смешивался с сыростью, пропитывая воздух тяжестью, как будто сама пещера была живой, но больной, её дыхание — это холод, сковывающий кости. Пепел, всё ещё падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где свежая повязка, наложенная Лирией, уже начала пропитываться слабым синим свечением, как будто искра внутри него отказывалась молчать.

Лололошка сидел, привалившись к холодной стене, его колени были подтянуты к груди, а серые глаза, скрытые тенью капюшона, были прикованы к своей перевязанной руке. Он смотрел на неё, как на чужую, как будто она принадлежала не ему, а какому-то существу, чья сила текла в его венах.

Ожоги под повязкой горели, но не как обычные раны — это был жар, идущий изнутри, глубокий и неестественный, как будто искра в его груди разжигала огонь, который пожирал его плоть. Он чувствовал её, эту искру, пульсирующую в такт с его сердцем, горячую и тяжёлую, как будто она была не частью его, а паразитом, который питался его жизнью. Образ Элары, её кристаллические черты, её пустые глаза, всё ещё стоял перед ним, но теперь к нему примешивалось новое чувство — страх, что его собственная сила может стать такой же безжалостной, как магия Варнера.

— Она горит, — прошептал он, его голос был хриплым, полным смеси боли и тревоги. Он поднял руку, повязка слабо светилась в темноте, и его пальцы дрожали, как будто он боялся, что она треснет, как хрупкий кристалл.

— Не как обычный ожог. Изнутри.

Лирия, сидящая рядом, подняла взгляд от костра, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, сузились, изучая его руку. Её лицо, бледное и усталое, исказилось хмурой гримасой, как будто она видела что-то, что подтверждало её худшие опасения. Она отложила склянку с отваром, её амулеты — пучки трав и кости — тихо звякнули, когда она скрестила руки, и её голос, когда она заговорила, был низким, но полным тревожной серьёзности.

— Ты использовал Искру дважды за короткое время, — сказала она, её слова были тяжёлыми, как камни, падающие в воду.

— Элдер говорил, что любая магия имеет цену. Похоже, твоя Искра питается не только твоей силой, но и... тобой.

Лололошка замер, его серые глаза расширились, и он посмотрел на неё, как будто её слова были ударом. Он почувствовал, как искра в груди шевельнулась, горячая и болезненная, как будто она откликнулась на слова Лирии, подтверждая их правоту. Его пальцы сжали повязку, и он ощутил, как жар под ней усилился, как будто искра пыталась вырваться, но не наружу, а глубже, в его кости, в его суть. Он вспомнил, как она вспыхнула в Каменном Ручье, когда он перегрузил рунический камень, как она горела, когда он смотрел на статую Элары, и теперь он понял, что каждый раз, когда он использовал её, она забирала что-то у него — не просто энергию, а нечто большее, нечто, что делало его человеком.

— Что это значит? — спросил он, его голос был тихим, почти умоляющим, как будто он искал у неё ответ, который мог бы успокоить его.

— Она... убьёт меня?

Лирия сжала губы, её зелёные глаза потемнели, и она отвела взгляд, уставившись в огонь, как будто искала там ответ. Её пальцы сжали край плаща, её шрамы и мозоли были видны в свете костра, и она выглядела такой же усталой, как он, но её голос, когда она заговорила, был твёрдым, как будто она заставляла себя быть сильной ради них обоих.

— Я не знаю, — призналась она, её слова были честными, но от этого ещё более пугающими.

— Элдер говорил, что магия — это сделка. Ты даёшь ей часть себя, а она даёт тебе силу. Но твоя Искра... она не похожа на магию, которую он описывал. Она... живая.

Лололошка почувствовал, как холод пробежал по его спине, несмотря на тепло костра. Он посмотрел на свою руку, на слабое синее свечение, пробивающееся сквозь повязку, и почувствовал, как искра в груди пульсирует, как будто соглашаясь с Лирией. Он вспомнил её жар, её силу, её неудержимую мощь, и теперь он понял, что она была не просто инструментом — она была частью его, но частью, которая могла его уничтожить. Его разум заполнился образами: Элара, превращённая в кристалл, рунические камни, гудящие, как машины, и его собственная рука, покрытая трещинами, которые светились, как руны Варнера. Он сжал кулак, игнорируя боль, и его голос был полон смеси страха и решимости.

— Если она питается мной, — сказал он, его серые глаза встретились с её, — то я должен использовать её с умом. Ради Элдера. Ради... всех их.

Лирия кивнула, её зелёные глаза мелькнули тенью уважения, но в них всё ещё была тревога. Она придвинулась ближе, её рука легла на его здоровое плечо, как будто она хотела удержать его здесь, в реальности, подальше от силы, которая угрожала его поглотить. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их временным убежищем, но Лололошка знал, что его искра — это не просто дар, а бремя, которое он должен нести, даже если оно будет стоить ему жизни. Их связь, молчаливая и нерушимая, была единственным, что удерживало его от падения в пропасть, и он понял, что их борьба с законом Этерии теперь связана не только с гробницей Гектора, но и с тем, кем он станет под тяжестью своей собственной силы.

Подглава 2: Лихорадка и видения

Неглубокая пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дышала сыростью и холодом, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в дрожащем свете костра, чьё потрескивание было единственным звуком, заглушающим далёкий звон кристаллических деревьев снаружи. Пламя, слабое и почти бездымное, лизало сухие ветки, отбрасывая тени, которые плясали на неровных сводах, как призраки, готовые ожить. Запах горького дыма смешивался с сыростью, пропитывая воздух тяжестью, а пепел, всё ещё падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где свежая повязка слабо светилась синим, как будто искра внутри него горела вопреки его воле. Пещера была их убежищем, но её холодные стены, казалось, сжимались, усиливая ощущение надвигающейся угрозы.

Лололошка сидел, привалившись к стене, его колени были подтянуты к груди, а серые глаза, скрытые тенью капюшона, смотрели в огонь, но не видели его. Его разум всё ещё был на площади Каменного Ручья, где кристаллическая статуя Элары стояла, как зловещий трофей, её пустые глаза выжигали в нём чувство вины. Его перевязанная рука лежала на колене, и он чувствовал, как жар под повязкой усиливается, как будто искра в его груди разжигала огонь, который пожирал его изнутри. Внезапно его тело сотряс озноб, резкий и неконтролируемый, как будто холод пещеры проник в его кости. Его кожа, и без того бледная, стала почти прозрачной, а на лбу выступил холодный пот, блестящий в свете костра, как роса на кристаллических листьях.

Он попытался встать, его здоровой рукой опираясь на стену, но ноги подкосились, как будто кто-то выдернул из них силу. Он рухнул обратно на каменный пол, его ботинки хрустнули по осколкам кристаллов, и он тяжело выдохнул, его дыхание стало рваным, как будто воздух был слишком густым. Его серые глаза расширились, в них мелькнула паника, и он сжал кулак, пытаясь подавить дрожь, но она только усилилась, сотрясая его тело, как буря.

Лирия, сидящая у костра, тут же повернулась к нему, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, сузились, изучая его лицо. Она отбросила пучок трав, который держала, её амулеты — пучки трав и кости — звякнули, когда она вскочила, её раненая нога заставила её поморщиться, но она проигнорировала боль. Она шагнула к Лололошке, её рука быстро легла на его лоб, и она замерла, её пальцы ощутили ледяной холод его кожи, как будто он был мёртв. Но когда её взгляд упал на его перевязанную руку, она почувствовала жар, исходящий от неё, такой сильный, что он пробивался даже через ткань, как будто под повязкой горел невидимый огонь.

— Чёрт возьми, — прошептала она, её голос был низким, полным нарастающей тревоги.

— Ты ледяной... но твоя рука... она как угли.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были мутными, как будто он видел её сквозь пелену. Его зубы стучали от озноба, и он сжал кулак, пытаясь удержать себя в реальности, но искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто она была источником этой бури. Он чувствовал, как его тело предаёт его, как будто оно больше не принадлежит ему, и образ Элары, её кристаллические черты, вспыхнул в его разуме, смешиваясь с жаром искры и холодом пещеры.

— Что... со мной? — выдавил он, его голос был хриплым, едва слышным, как будто каждое слово отнимало у него силы.

— Это... Искра?

Лирия сжала губы, её зелёные глаза мелькнули смесью страха и решимости. Она убрала руку с его лба, но осталась рядом, её пальцы сжали край его плаща, как будто она боялась, что он исчезнет. Она вспомнила слова Элдера о магии, о её цене, и её сердце сжалось от мысли, что Лололошка заплатил слишком много, используя свою силу в Каменном Ручье.

— Это не просто усталость, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала тревога.

— Ты перегрузил себя. Твоя Искра... она забирает больше, чем ты можешь дать.

Лололошка сжал зубы, его дыхание стало ещё тяжелее, и он посмотрел на свою руку, где синее свечение пробивалось сквозь повязку, как звёзды в ночном небе. Он чувствовал, как искра в груди бьётся, как живое существо, как будто она была не его частью, а хищником, который ждал момента, чтобы взять верх. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, но теперь она казалась ловушкой, где его собственная сила становилась врагом. Лирия придвинулась ближе, её зелёные глаза горели решимостью, и она сжала его здоровую руку, её касание было тёплым, как единственный якорь в нарастающей буре, которая угрожала утянуть его в темноту.

Неглубокая пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дрожала от холода и сырости, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё потрескивание было единственным якорем в зловещей тишине. Пламя, хрупкое и почти бездымное, лизало сухие ветки, отбрасывая тени, которые извивались на неровных сводах, как призраки, готовые ожить. Запах горького дыма смешивался с сыростью, пропитывая воздух тяжестью, а пепел, всё ещё падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где синее свечение пробивалось сквозь повязку, как звёзды, рвущиеся из-под кожи. Пещера была их убежищем, но её холодные стены, казалось, сжимались, усиливая ощущение, что что-то зловещее набирает силу внутри Лололошки.

Он сидел, привалившись к холодной стене, его тело сотрясал озноб, несмотря на тепло костра. Его кожа была бледной, почти прозрачной, на лбу блестел холодный пот, а серые глаза, скрытые тенью капюшона, были мутными, как будто он смотрел сквозь пелену. Его перевязанная рука пылала жаром, который Лирия чувствовала даже через ткань, и искра в его груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто она была не просто силой, а живым существом, которое боролось за контроль. Его дыхание было рваным, зубы стучали, и он сжал кулак, пытаясь удержать себя в реальности, но мир вокруг него начал расплываться, как отражение в треснувшем стекле.

Лололошка закрыл глаза, надеясь, что темнота успокоит его, но вместо этого тьма взорвалась образами, яркими и чужеродными, как будто кто-то выдернул его из пещеры и бросил в другой мир.

Он видел не кристаллический лес, не багрово-фиолетовое небо Этерии, а гигантские башни из стекла и металла, уходящие в небо, такое ярко-голубое, что оно резало глаза своей чистотой. Их гладкие поверхности отражали свет, как зеркала, а в воздухе висел запах озона — не магического, как в Каменном Ручье, а резкого, технологического, как от раскалённых проводов или машин. Он слышал рёв, низкий и механический, похожий на звук летящих аппаратов, которые проносились над головой, оставляя за собой шлейфы белого дыма. Его ноги стояли на твёрдой, металлической платформе, холодной и гладкой, а вокруг него гудел город, живой и пульсирующий, но чужой, как будто он был пришельцем в этом месте.

Видение обрушилось на него, как волна, и так же резко оборвалось, оставив его в темноте. Он открыл глаза, его грудь тяжело вздымалась, а дыхание было рваным, как будто он только что вынырнул из воды. Пещера вернулась — холодные стены, потрескивание костра, запах сырости и дыма — но его сердце колотилось, а искра в груди пульсировала, как будто она была связана с тем, что он только что видел. Его серые глаза, широко раскрытые, метнулись к Лирии, которая сидела рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны тревоги.

— Что это было? — выдавил он, его голос был хриплым, полным смеси паники и изумления. Он сжал свою перевязанную руку, как будто пытаясь убедиться, что он всё ещё здесь, в пещере, а не в том странном, стеклянном мире.

— Я видел... башни. Не такие, как в Этерии. Они были... из стекла. И небо... оно было голубым.

Лирия замерла, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, сжали край её плаща, и её зелёные глаза сузились, изучая его лицо. Она видела его бледность, холодный пот на лбу, синее свечение, пробивающееся сквозь повязку, и её сердце сжалось от страха. Она вспомнила слова Элдера о магии, о том, как она может ломать разум, и теперь она боялась, что Лололошка видел не просто бред, а что-то, что могло быть связано с его прошлым — прошлым, о котором он ничего не помнил.

— Башни? — переспросила она, её голос был тихим, но в нём звучала настороженность.

— Как они выглядели? Это... было похоже на Этерию?

Лололошка покачал головой, его зубы всё ещё стучали от озноба, и он сжал кремень и сталь в кармане, их тяжесть была единственным, что казалось реальным. Он пытался ухватиться за образы, которые всё ещё мелькали в его разуме, как осколки разбитого стекла.

— Нет, — сказал он, его голос был полон смятения.

— Это было... другое. Не магия. Машины. Город... он был живой, но не как лес. Там было... слишком чисто. Слишком... чуждо.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза потемнели, как будто она пыталась сложить пазл, но у неё не хватало деталей. Она придвинулась ближе, её рука легла на его здоровое плечо, её касание было тёплым, но твёрдым, как будто она хотела удержать его здесь, в реальности, подальше от того, что он видел.

— Это не просто лихорадка, — прошептала она, её голос был полон тревоги, но в нём звучала решимость.

— Твоя Искра... она что-то открывает. Что-то, что ты забыл.

Лололошка посмотрел на неё, его серые глаза были полны смеси страха и любопытства, как будто он одновременно хотел и боялся узнать, что скрывается за этими видениями. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, но теперь она казалась клеткой, где его собственная сила открывала двери в прошлое, которое он не понимал. Искра в груди пульсировала, горячая и болезненная, как будто она была ключом к этим стеклянным башням, и Лололошка знал, что эта буря, начавшаяся в нём, была только началом чего-то гораздо более зловещего.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, была холодной и сырой, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё потрескивание звучало как хрупкий ритм жизни в этом мёртвом, звенящем мире. Пламя, слабое и почти бездымное, лизало сухие ветки, отбрасывая тени, которые извивались на неровных сводах, словно призраки, готовые поглотить их. Запах горького дыма смешивался с сыростью, пропитывая воздух тяжестью, а пепел, всё ещё падающий снаружи, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где синее свечение пробивалось сквозь повязку, как звёзды, рвущиеся из-под кожи. Пещера была их убежищем, но её холодные стены, казалось, сжимались, усиливая ощущение, что буря, бушующая в Лололошке, готова вырваться наружу.

Лололошка сидел, привалившись к стене, его тело сотрясал озноб, кожа была бледной, почти прозрачной, а на лбу блестел холодный пот, отражая свет костра. Его серые глаза, широко раскрытые, были мутными, зрачки расширены, как будто он смотрел не на пещеру, а в какой-то другой мир. Его губы шевелились, бормоча едва слышные слова: «Стеклянный лес... башни... голубое небо...», — и каждое слово было пропитано смятением, как будто он пытался ухватить ускользающий сон. Его перевязанная рука пылала жаром, синее свечение под повязкой пульсировало, как сердце, и искра в его груди билась, горячая и болезненная, как будто она была одновременно причиной и следствием

его состояния.

Лирия сидела рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были прикованы к его лицу, и её сердце сжалось от тревоги. Она видела его бледность, его мутный взгляд, его бормотание, и её разум заполнили слова Элдера, сказанные в тёплой хижине Рощи, когда огонь в очаге был добрым, а не угрожающим: «Магия — это сделка. Если ты берёшь слишком много, она забирает тебя». Она поняла, что это не просто лихорадка, не просто усталость — это был магический откат, о котором предупреждал Элдер, состояние, когда маги теряли контроль, их разум и тело ломались под тяжестью силы. Её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, задрожали, но она быстро взяла себя в руки, её лицо, бледное и напряжённое, стало решительным, как будто она снова становилась охотником, целителем, тем, кто выживает вопреки всему.

— Магический откат, — прошептала она, её голос был низким, полным ужаса, который она пыталась скрыть. Она бросилась к своему рюкзаку, её амулеты — пучки трав и кости — звякнули, как предупреждение, и она начала лихорадочно рыться в нём, её пальцы перебирали склянки, пучки трав, свёртки с порошками.

— Держись, Лололошка. Просто... держись.

Лололошка не ответил, его бормотание стало тише, но его тело всё ещё дрожало, как будто холод пещеры проник в его кости. Он сжал кулак, его перевязанная рука вспыхнула жаром, и синее свечение стало ярче, отбрасывая призрачный свет на стены пещеры, как будто искра хотела вырваться. Он видел стеклянные башни, их холодные, зеркальные поверхности, голубое небо, рёв машин, и эти образы были такими живыми, такими реальными, что пещера казалась сном, а тот мир — правдой. Его разум цеплялся за эти осколки, но они ускользали, как песок сквозь пальцы, оставляя только смятение и страх.

Лирия нашла небольшой свёрток с сушёными листьями, их запах был резким, как уксус, и она быстро бросила взгляд на Лололошку, её зелёные глаза мелькнули смесью паники и решимости. Она разорвала свёрток, её пальцы двигались быстро, но аккуратно, как у человека, привыкшего спасать жизни в условиях, где ошибка могла стоить всего. Она достала горсть листьев, растирая их между пальцами, и их едкий аромат наполнил пещеру, смешиваясь с дымом костра.

— Это должно помочь, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала тревога.

— Успокаивающие травы. Элдер говорил, что они могут... приглушить магию. Хотя бы на время.

Она поднесла растёртые листья к костру, позволяя их аромату усилиться в тепле, и посмотрела на Лололошку, её лицо было напряжённым, как будто она боялась, что он исчезнет прямо у неё на глазах. Она придвинулась ближе, её раненая нога заставила её поморщиться, но она проигнорировала боль, её рука легла на его здоровое плечо, как якорь, удерживающий его в реальности.

— Лололошка, — сказала она, её голос стал тише, но настойчивее.

— Посмотри на меня. Ты здесь. Не там. Не в том... стеклянном лесу. Ты со мной.

Он повернул голову, его серые глаза, мутные и расширенные, встретились с её, и на мгновение он увидел её — не как тень, а как единственную реальную вещь в этом хаосе. Его дыхание было рваным, но он кивнул, его пальцы сжали кремень и сталь в кармане, как будто их тяжесть могла удержать его здесь. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, но теперь она казалась ареной, где Лирия сражалась не с Миротворцами, а с силой, которая угрожала утянуть Лололошку в пропасть. Её знания, её травы, её решимость были их единственной надеждой, и она знала, что если не остановит этот откат, то потеряет не только его, но и их общую цель — гробницу Гектора, их клятву, их борьбу против закона Этерии.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, дышала сыростью и холодом, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, чьё потрескивание звучало как хрупкий пульс в этом зловещем, звенящем мире. Пламя, слабое и почти бездымное, лизало сухие ветки, отбрасывая тени, которые извивались на неровных сводах, словно призраки, ждущие своего часа. Запах горького дыма смешивался с резким, уксусным ароматом трав, которые Лирия растирала в ладонях, наполняя воздух едкой горечью, как будто пытаясь изгнать не только холод, но и ту бурю, что разрасталась внутри Лололошки. Пепел, всё ещё падающий за входом, оседал на его потрёпанном плаще, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где синее свечение пробивалось сквозь повязку, как звёзды, рвущиеся из-под кожи. Пещера была их убежищем, но её холодные стены, казалось, сжимались, усиливая ощущение, что Лололошка балансирует на краю пропасти.

Он сидел, привалившись к стене, его тело сотрясал озноб, кожа была бледной, почти прозрачной, а на лбу блестел холодный пот, отражая свет костра. Его серые глаза, мутные и расширенные, смотрели в пустоту, как будто он всё ещё видел стеклянные башни, голубое небо, рёв машин из своего прошлого видения. Его перевязанная рука пылала жаром, синее свечение под повязкой пульсировало, как сердце, и искра в его груди билась, горячая и болезненная, как будто она была не просто силой, а живым существом, которое тянуло его вглубь себя. Его бормотание — «стеклянный лес... башни...» — стало тише, но не прекратилось, и каждое слово было пропитано смятением, как будто он пытался ухватить ускользающий сон.

Внезапно новая волна лихорадки накрыла его, как прилив, и его тело содрогнулось, как будто кто-то выдернул его из реальности. Его глаза закрылись, и тьма взорвалась не образами, а чувством — тёплым, но встревоженным, как прикосновение ветра в бурю. Он услышал голос, женский, мягкий, но дрожащий от страха, как будто его обладательница стояла на краю отчаяния. «Джейди... Пожалуйста, Джейди, очнись...» — голос был близким, почти осязаемым, и Лололошка почувствовал тепло на своей щеке, как будто чья-то рука, лёгкая и дрожащая, коснулась его кожи. Он не видел лица, только тень, размытую, как отражение в мутной воде, но голос был таким знакомым, таким родным, что его сердце сжалось от боли, которую он не мог объяснить. Имя — Джейди — было коротким, почти обыденным, но оно резонировало в нём, как эхо давно забытой мелодии, одновременно чужое и смутно знакомое, как будто оно принадлежало ему, но было похоронено под слоями амнезии.

Его глаза распахнулись, и он резко вдохнул, как будто вынырнул из глубины. Пещера вернулась — холодные стены, потрескивание костра, едкий запах трав, — но его сердце колотилось, а дыхание было рваным, как будто он бежал. Его серые глаза, всё ещё мутные, метнулись к Лирии, которая сидела рядом, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, были полны тревоги. Она всё ещё растирала травы, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, двигались быстро, но её лицо было напряжённым, как будто она боялась, что он исчезнет прямо у неё на глазах.

— Лололошка, — сказала она, её голос был низким, но настойчивым, как будто она пыталась пробиться сквозь его лихорадку.

— Что ты видел? Говори со мной.

Он сжал кулак, его перевязанная рука вспыхнула жаром, и синее свечение стало ярче, отбрасывая призрачный свет на стены пещеры. Его зубы стучали, но он заставил себя говорить, его голос был хриплым, полным смеси страха и изумления.

— Голос... — выдавил он, его слова были рваными, как будто он пытался собрать осколки.

— Женский. Она звала меня... не Лололошка. Джейди. Она сказала... «Джейди, очнись».

Лирия замерла, её пальцы остановились, и горсть трав выпала из её рук, рассыпавшись по каменному полу. Её зелёные глаза расширились, и она посмотрела на него, как будто его слова были ключом к чему-то, чего она боялась. Она вспомнила слова Элдера о магах, чьи силы открывали двери в их прошлое, но она никогда не слышала о том, чтобы магия вызывала такие чёткие воспоминания. Её сердце сжалось от мысли, что Лололошка, возможно, не просто беглец, а кто-то с другой жизнью, похороненной в его разуме.

— Джейди? — переспросила она, её голос был тихим, но в нём звучала смесь любопытства и тревоги.

— Это... твоё имя? Ты вспомнил?

Лололошка покачал головой, его серые глаза были полны смятения, и он сжал кремень и сталь в кармане, их тяжесть была единственным, что казалось реальным. Он пытался ухватиться за голос, за тепло прикосновения, но они ускользали, как дым, оставляя только имя, которое резонировало в его груди, как эхо.

— Я не знаю, — сказал он, его голос дрогнул, и он посмотрел на Лирию, как будто искал у неё ответ.

— Оно... знакомое. Но чужое. Как будто я... кто-то другой.

Лирия сжала губы, её зелёные глаза потемнели, и она придвинулась ближе, её рука легла на его здоровое плечо, её касание было тёплым, но твёрдым, как будто она хотела удержать его здесь, в пещере, подальше от того прошлого, которое угрожало утянуть его. Она бросила взгляд на его перевязанную руку, на синее свечение, и её разум заполнили вопросы, на которые у неё не было ответов. Кто он? Откуда эта искра? И почему его прошлое всплывает именно сейчас?

— Держись за меня, — сказала она, её голос был твёрдым, но в нём звучала забота.

— Какое бы имя у тебя ни было, ты здесь. И я не дам тебе потеряться.

Лололошка кивнул, его дыхание было рваным, но её слова, её касание были якорем, удерживающим его в реальности. Пещера, с её холодными стенами и потрескиванием костра, была их убежищем, но теперь она казалась дверью в прошлое, которое он не понимал. Имя «Джейди» было семенем, брошенным в его разум, и он знал, что оно будет расти, требуя ответов, которые могут изменить всё. Лирия, с её травами и решимостью, была его единственной надеждой, и их связь, хрупкая, но нерушимая, была единственным, что стояло между ним и пропастью, куда его тянула его собственная сила.

Пещера, укрытая завесой окаменевшего мха, была холодной и сырой, её стены, испещрённые пятнами кристаллической гнили, слабо мерцали в отблесках костра, но теперь их свет казался зловещим, как будто они откликались на бурю, разрастающуюся внутри Лололошки. Пламя, слабое и почти бездымное, потрескивало, но его тепло не могло пробиться сквозь ледяной холод, который сковывал воздух. Запах горького дыма смешивался с резким, уксусным ароматом трав, которые Лирия растирала в ладонях, и этот едкий запах висел в пещере, как предупреждение о надвигающейся опасности. Пепел, падающий за входом, оседал на потрёпанном плаще Лололошки, на его спутанных тёмных волосах, на его перевязанной руке, где синее свечение под повязкой пульсировало, как живое сердце, готовое вырваться наружу. Пещера, их убежище, теперь казалась ловушкой, её стены сжимались, как будто мир сам чувствовал, что что-то внутри Лололошки вышло из-под контроля.

Он сидел, привалившись к стене, его тело сотрясал озноб, кожа была бледной, почти прозрачной, а на лбу блестел холодный пот, отражая свет костра. Его серые глаза, мутные и расширенные, смотрели в пустоту, всё ещё цепляясь за голос, который звал его «Джейди», за тепло прикосновения, которое было таким реальным, но ускользало, как дым. Его перевязанная рука пылала жаром, синее свечение под повязкой стало ярче, и искра в его груди билась, горячая и болезненная, как будто она была не просто силой, а зверем, рвущимся из клетки. Внезапно его тело сотрясла судорога, резкая и неконтролируемая, как будто кто-то дёрнул его за невидимые нити. Его пальцы сжались, кремень и сталь в кармане впились в ладонь, но он не чувствовал боли — только жар, который разливался по венам, как расплавленный металл.

Воздух в пещере задрожал, наполняясь треском статического электричества, как будто перед грозой. Камешки вокруг костра, мелкие осколки кристаллов, начали дрожать, а затем медленно поднялись в воздух, их грани сверкали в свете пламени, как крошечные звёзды. Пламя костра на мгновение вспыхнуло синим, его язычки изогнулись, как будто подчинялись невидимой силе, и пещера наполнилась низким, угрожающим гулом, как будто сами стены откликались на его искру. Синее свечение под повязкой Лололошки стало ослепительным, пробиваясь сквозь ткань, как луч маяка, и его рука задрожала, как будто она была готова взорваться.

Лирия, сидящая рядом, отшатнулась, её зелёные глаза, мелькающие из-под капюшона, расширились от ужаса. Она уронила свёрток с травами, её пальцы, покрытые шрамами и мозолями, замерли, а её сердце колотилось, как барабан. Она видела магический откат в рассказах Элдера, но это было нечто большее — сила, которая не подчинялась законам, которые она знала. Она вскочила, её раненая нога заставила её поморщиться, но она проигнорировала боль, её взгляд был прикован к Лололошке, к его руке, к левитирующим камням, к синему пламени, которое угрожало поглотить их убежище.

— Лололошка! — крикнула она, её голос был резким, полным паники, но в нём звучала решимость.

— Останови это! Ты слышишь меня? Ты должен остановить!

Лололошка не ответил, его тело снова сотрясла судорога, и он сжал зубы, его лицо исказилось от боли и страха. Он чувствовал искру, как она бьётся в его груди, как она течёт по его венам, как она рвётся наружу, не спрашивая его разрешения. Его разум заполнили обрывки видений — стеклянные башни, голубое небо, голос, зовущий «Джейди» — но теперь они смешивались с хаосом, как будто искра пыталась выжечь его изнутри, заменить его собой. Он сжал кулак, его перевязанная рука вспыхнула ярче, и камешки вокруг костра начали кружиться быстрее, их звон слился с гулом, наполняя пещеру какофонией.

— Я... не могу... — выдавил он, его голос был хриплым, полным отчаяния.

— Она... сильнее меня...

Лирия бросилась к нему, её амулеты звякнули, когда она опустилась на колени рядом с ним. Её зелёные глаза горели смесью страха и ярости, как будто она была готова сражаться с его искрой, как с врагом. Она схватила его за здоровое плечо, её пальцы впились в ткань плаща, и она наклонилась ближе, её голос стал тише, но настойчивее, как будто она пыталась пробиться сквозь бурю в его разуме.

— Ты сильнее её, — сказала она, её слова были твёрдыми, как камень.

— Ты не Джейди, не магия, не эта чёртова Искра. Ты Лололошка. И я не дам тебе потеряться. Борись!