Глава 1. Приговор (1/2)

Дождь в Сеуле никогда не был просто дождем. Он был жидким временем, смывающим краску с билбордов, растворяющим неоновые иероглифы ночной жизни в бесформенные светящиеся лужи. Тот вечерний дождь, что струился по высоким окнам военного кабинета в Йонсане, казался особенно плотным — будто само небо решило выстирать город от позора, который собирались закопать в этих стенах.

Комната пахла тремя разными вещами: дезинфекцией, въевшейся в бетонные стены за десятилетия; дешевым кофе из автомата в коридоре — терпким запахом бессонных ночей; и страхом. Последний был самым заметным, хотя и не имел конкретного аромата. Он просто висел в воздухе, делая его густым, трудным для вдыхания.

Четыре молодых человека стояли в ряд перед пустым столом из светлого дерева. Они были одеты в армейский камуфляж, но форма сидела на них с какой-то неловкой театральностью — как костюмы на актерах, забывших свои роли. Вода с их мокрых плеч капала на линолеум, образуя четыре маленьких темных озера.

Самый старший из них, Ким Сокджин — Джин для миллионов поклонников по всему миру — стоял, поджав идеально очерченные губы. Он смотрел куда-то в точку над дверью, будто пытался найти в узоре потолочной плитки хоть какой-то намек на выход из этого кошмара. Его веки подрагивали с частотой аварийного маячка — быстрые, почти незаметные движения, которые выдавали его с потрохами. Джин не мигал, боясь, что с первым же морганием из глаз хлынут слезы, и тогда все будет окончательно потеряно.

Рядом с ним Пак Чимин, чье лицо обычно излучало солнечный свет даже на самых изматывающих репетициях, теперь напоминало треснувшую фарфоровую маску. Его подбородок дрожал мелкой, неконтролируемой дрожью, словно внутри него работал крошечный, сломанный моторчик. Пальцы, обычно такие изящные и выразительные в танце, теперь судорожно теребили шов на армейских штанах, будто пытаясь отпороть саму реальность.

Ким Тэхён — Ви, чей ум обычно парил в облаках творческих вселенных, — казалось, совершил полное отступление из физического мира. Его взгляд был направлен в стену, но не видел ее. Глаза, обычно такие живые и лукавые, теперь отражали только пустоту — матовую, непроницаемую, как стекло броневика. Он дышал слишком ровно, слишком мерно, как человек под седативами, хотя лекарств ему не давали. Это была самогипнотическая тишина, последнее убежище.

И последний — Чон Чонгук. Младший. Тот, чье тело было выточено годами тренировок, чья сила и ловкость казались почти сверхчеловеческими на сцене, теперь выглядела бесполезным грузом. Он стоял, уставившись в трещину на линолеуме — тонкую черную линию, которая начиналась у его левого ботинка и убегала куда-то под стол. Его челюсть была сжата так сильно, что жевательные мышцы вырисовывались под кожей каменными буграми. Кулаки, опущенные вдоль тела, белели в суставах. Он не думал о миллионах фанатов, не думал о будущем, не думал даже о своем позоре. Он думал о трещине. О том, что даже в этом безупречно чистом, стерильном аду что-то оказалось сломано. И эта мысль казалась ему единственной честной вещью в комнате.

Дверь открылась без стука.

Вошли двое мужчин в одинаковых черных костюмах, отглаженных так, что складки на брюках могли бы порезать бумагу. Их лица не выражали ничего — ни гнева, ни разочарования, ни даже обычного человеческого любопытства. Это были лица людей, привыкших убирать мусор. А то, что стояло перед ними, было, несомненно, мусором — дорогостоящим, тщательно упакованным, но от этого не менее ненужным.

Мистер Ким, старший из двух, сел за стол, положил перед собой тонкую папку и поправил очки. Его движения были медленными, почти ритуальными. Мистер Пак остался стоять у двери, скрестив руки на груди — живая печать, блокирующая выход.

— Вы понимаете, почему вы здесь? — начал мистер Ким. Его голос был ровным, без интонаций, как голос автоматического объявления в метро.

Никто не ответил. В комнате было слышно, как Чимин глотает воздух — громко, с присвистом.

— Я повторю вопрос для тех, кто, возможно, имеет проблемы со слухом после... инцидента, — продолжил мистер Ким, не повышая голоса. — Вы понимаете, почему вы здесь?

— Мы понимаем, — наконец выдавил из себя Джин. Его голос звучал хрипло, чужим. — Но всё было не так, как...

— Молчать, — мягко сказал мистер Пак у двери. И в этой мягкости было больше угрозы, чем в любом крике. — Вас не спрашивают.

Мистер Ким открыл папку, хотя, Чонгук был уверен, тому не нужно было читать, что там было написано. Он знал всё наизусть. Это был театр унижения, и они должны были сыграть свою роль до конца.

— Ким Сокджин, Пак Чимин, Ким Тэхён, Чон Чонгук, — начал он, произнося их полные имена с ледяной четкостью. — Вы были призваны на обязательную военную службу, честь и долг каждого корейского мужчины. Вас поместили в специальное подразделение, созданное с учетом вашего... особого статуса. Вам предоставили условия, о которых обычные солдаты не могут и мечтать. И в ответ вы решили устроить цирк.

Он сделал паузу, снял очки, протер их платком. Все четверо следили за этим простым действием, завороженные, как кролики перед удавом.

— Пьяная драка в увольнении. Попытка подкупа сержанта. Самовольная отлучка с территории части с использованием... какой иронии... вашего собственного мерчандайза в качестве маскировки. И кульминация — публичный скандал в ночном клубе Итэвона, где вы, — он посмотрел прямо на Чонгука, — якобы «защищали честь дамы», устроив потасовку с гражданскими лицами, одним из которых, как случайно выяснилось, оказался сын заместителя министра культуры.

Мистер Ким снова надел очки. Линзы поймали свет люминесцентной лампы и на мгновение вспыхнули белыми пустыми кругами.

— Социальные сети взорвались за пятнадцать минут, — продолжил он. — Нам понадобилось задействовать три внешние фирмы и вдвое увеличить штат внутреннего отдела по связям с общественностью, чтобы сдержать волну. Вы представляете, сколько это стоит? Нет, конечно, не представляете. Вы думаете, что мир вращается вокруг ваших улыбок. Но мир, господа, вращается вокруг денег. А вы вчера вечером стоили нам очень и очень дорого.

Тэхён вдруг закашлял — сухой, надрывный звук, вырвавшийся вопреки его воле. Все вздрогнули.

— Общественность, — мистер Ким говорил так, будто читал скучный отчет о квартальных убытках, — теперь верит в трогательную историю о травме. О том, что наш дорогой Чонгук повредил спину на тренировке, а его старшие товарищи так переволновались за младшего, что у них случилось нервное истощение. Вы получили досрочное увольнение по медицинским показаниям. Герои, страдающие за братство.

Он замолчал, давая словам осесть, впитаться в их кожу, как яд.

— Но мы-то знаем правду, — наконец сказал он тише. И в этой тишине было больше силы, чем во всех предыдущих словах. — Вы — позор. Живой, дышащий, дорогостоящий позор для всего имени, которое мы годами создавали. Вы думали, ваши лица на билбордах, ваши имена в хитах, ваши награды на полках дают вам иммунитет? Вы ошибались. Вы — продукт. А испорченный продукт подлежит утилизации.

Чонгук почувствовал, как что-то рвется у него внутри. Что-то тонкое и хрупкое, что он, оказывается, все еще хранил, несмотря на годы в этой безумной машине шоу-бизнеса. Он поднял голову, посмотрел прямо в бесстрастное лицо мистера Кима.

— Сэр, — его голос прозвучал громче, чем он планировал, сорвавшись с самого низа горла. — Это была провокация. Тот человек в клубе... он напал первым. Он оскорблял девушку. Мы просто...

— Чон Чонгук, — мистер Ким перебил его, не повышая голоса. — Закройте рот. С этого момента и на ближайшие четыре месяца ваши голоса принадлежат нам. Ваши тела — тоже. Вы исчезаете.

Слово повисло в воздухе, тяжелое и окончательное.

Исчезаете.