Глава 34 (1/2)
Серёжа возвращался в Москву подавленным. Рассказать Олегу о трудностях, возникших у него в университете, он так и не решился.
А трудность звали Поливанов Александр Филиппович, среди студентов прозванный Магистром. Серёжу к нему отправила Ангелина Викторовна, уверяя, что научника лучше он себе не найдёт – это было правдой, Магистр был фанатик своего дела, а ещё не страдал лишней скромностью. Серёжа потратил неделю, пытаясь выловить его на кафедре. Дозвониться или дописаться до преподавателя было невозможно. Узнав, что Магистр, наконец, объявился, Серёжа не досидел лекцию, бросился в кабинет.
– Извините, Александр Филиппович, – позвал он, уже ввалившись в небольшое, заставленное книжными шкафами и столами помещение.
Никто не отозвался. Серёжа громко постучал.
– Александр Филиппович, – повторил он, обнаружив на стуле портфель, а на спинке – пиджак. – Можно...
– Нет, нельзя, – откуда-то из-за стеллажей донёсся сварливый голос. – У меня лекция через двадцать минут, я хочу попить чай.
– Извините, – виновато проговорил Серёжа. – Скажите, а когда с вами можно поговорить по поводу курсовой, я...
– Молодой человек! – из-за шкафа выплыл недовольный мужчина, невысокий, рыхлый, лысый.
Он сурово глянул на Серёжу и вдруг дёрнулся, облился чаем, шикнул, отставив кружку, бросился вытирать руки бумажными салфетками.
– Извините, – снова сказал Разумовский, почувствовав себя совсем неудобно, – я потом...
– Садитесь, раз пришли, – нервно бросил Поливанов, избегая смотреть на него. – Курс, факультет? Я вас не помню...
– ВМК, – торопливо назвал Серёжа, – первый курс, меня Ангелина Викторовна к вам направила...
– А, юное дарование, – Поливанов ломано улыбнулся, быстро глянув на студента, – ну, давайте, что у вас там...
Показывать Серёже было особо нечего, но он достал несколько страниц черновика, которые таскал с собой уже неделю. Магистр взял у него работу, быстро пробежался взглядом.
– Сквозное шифрование, – оценил он. – Симметричные-ассиметричные ключи...
Он отложил бумаги.
– Хорошо, – согласился он, – приходите через пару неделек с написанной главой.
– Подождите, – Серёжа растерялся, не зная, за что хвататься. – То есть... Я могу указать вас как научного руководителя?
– Да, – снисходительно улыбнулся ему Магистр. – Напомните, ваше имя?
– Сергей Разумовский, – представился он.
– Да, Серёженька, – Поливанов протянул ему визитку.
А потом вдруг случилось небывалое. Буквально после выходных Поливанов вышел читать им лекции по архитектурам вычислительных систем, хотя никогда не преподавал на младших курсах. Даже своё прозвище он получил после того, как на какой-то защите сказал, что хоть сколько-нибудь смыслить студенты начинают, дай Бог, если к магистратуре, а до этого он всего лишь личинка знаний и ничего интересного собой не представляет. Серёжей, однако, он интересовался живо. Тревога появилась, когда во время лекции Поливанов подошёл к нему слишком близко, стал за плечом и чуть склонился, глядя, что Серёжа записывает. Разумовский убеждал себя, что это всего лишь навязчивый страх, отголоски пережитого опыта.
Он почти успокоился, но под утро, когда Пенек с Андрюхой уже спали, а он уже заканчивал готовиться к семинару, на почте вдруг отобразилось непрочитанное письмо от неизвестного отправителя. Серёжа машинально клацнул мышкой, и на весь экран открылось фото эрегированного члена. Серёжа быстро удалил письмо. Мысль о Магистре в его голове мелькнула, но он понадеялся, что не прав. Радов мог разболтать кому-то, что он гей, и теперь какой-то придурок просто развлекается. Это вообще могло быть никак не связано с университетом. Тем не менее, в безопасности он себя больше не чувствовал, нервно грыз ногти и обдирал заусенцы.
Следующее сообщение пришло через несколько дней. На этот раз было очевидно, что адресовано оно именно Серёже. Читать этот опус целиком Разумовский не стал, достаточно было краем глаза выхватить несколько предложений «милый мальчик», «лисёнок», «буду папочкой, о котором ты всегда мечтал».
Серёжа оцепенел. Первым делом он побежал в деканат, чтоб сменить научника, но приказ был уже составлен. Тогда, продышавшись немного, Разумовский решил, что нет, всё-таки, никаких оснований считать Поливанова извращенцем, который рассылает студентам фотки своего стояка. В университетском содружестве сплетни и слухи расходились быстро, но репутация Магистра оставалась безукоризненна. Птица нервно напомнил, что и у Бехтиева на лбу не было надписи «педофил».
А обычно хмурого, вечно недовольного и скандального Поливанова было не узнать – сверкал, как начищенный чайник. На лекции в свойственной ему манере взялся понукать студентов, что у них кругозор с булавочную головку и спрашивать за поэзию, впрочем, ответы его не удовлетворяли и едва ли вообще интересовали.
– Вот Гумилёв, – торжественно изрёк он, – Гумилёв был поэт...! Вы только послушайте!
Магистр принялся чинно выхаживать по лекторию, как павлин с распущенным хвостом.
– Милый мальчик, – ласково начал он, бегло глянув на Серёжу, – ты так весел, так светла твоя улыбка...
Не проси об этом счастье, отравляющем миры,
Ты не знаешь, ты не знаешь, что такое эта скрипка,
Что такое темный ужас начинателя игры!
Тот, кто взял ее однажды в повелительные руки,
У того исчез навеки безмятежный свет очей,
Духи ада любят слушать эти царственные звуки,
Бродят бешеные волки по дороге скрипачей.
Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам,
Вечно должен биться, виться обезумевший смычок...
В его исполнении стихотворение получалось порнографичным. Под «взял в повелительные руки», «царственные звуки» и «биться, виться обезумевший смычок» Поливанов явно подразумевал что-то своё. Тут Серёжа понял, что встрял. Ситуация казалась абсурдной: мерзкие письма сексуального характера приходили каждый день, иногда с фотками, на лекциях Магистр всё время тёрся рядом. Серёжу постоянно тошнило. Он не выпускал баллончик из рук. Каждый раз, созваниваясь с Олегом, он собирался с силами, чтобы рассказать ему, но каждый раз не решался. Верх брал испуганный, встревоженный Птенец, ясно понимающий, чем вся эта история кончится. Птица не встревал, потому что тоже ясно сознавал последствия.
Серёжа решил, что в этот раз сделает всё правильно, по-человечески. Он распечатал последние письма и подошёл к Ангелине Викторовне после семинара. Закурив, она машинально взяла у него листы, видимо, решив, что это очередное задание, но, прочитав, выронила сигарету из морщинистого рта.
– Дефлорирую твоё... – она выпучила глаза, – и вывешу простынь на балкон... Разумовский... Это что за «Жюстина, или Несчастья добродетели»?
Серёжа покраснел до кончиков ушей.
– Это строчит мне Поливанов, – негромко сказал он, машинально дотронувшись до лица ладонью, будто хотел спрятаться. – Я не знаю, что с этим делать...
– Тьфу ты, – Ангелина Викторовна затушила недокуренную сигарету, глянула на Серёжу. – Только пишет?
– Ну... – Серёжа пожал плечами, – ещё постоянно... Стоит надо мной.
Ангелина Викторовна шумно вздохнула, закатила глаза.
– Слушай, мужик уже немолодой, одинокий, – перечислила она, – поговаривали, что пидераст, но за руку не ловили. Сейчас, похоже, едет крыша потихоньку... Не обращай внимания. Ты ж не злишься на собаку, если она трахает твою ногу?
Серёжа стиснул зубы. Он забыл, что больше не в детском доме, забыл, что перед ним не Татьяна Михайловна... Что Татьяна Михайловна вообще умерла.
– Я понимаю, неприятно, – будто бы смягчившись, отозвалась преподавательница, – но скандал тебе не поможет. У Поливановых тут династия преподавателей, прости Господи. Квартира в ГЗ. А ты...
– Детдомовская сука, – перебил её Птица, поднявшись. – Извините.
– Серёж! – Ангелина Викторовна глянула на него остро. – Ну не истери... Бабы вообще так и живут. То в метро за сиську схватят, то юбку задерут. Просто внимания не обращай, курсовую напиши и распрощайся с ним. Он же тебя не трогает...
– Ладно, – Разумовский махнул ей смятыми листами и отправил их в мусорку.
В субботу Поливанов назначил ему консультацию по курсовой. Серёжа не знал, как соскочить и понадеялся, что Магистр действительно не станет переходить границу, довольствуясь своими эротическими фантазиями. Его немного успокаивало то, что они находились в аудитории, где после большой перемены у другого курса была пара.
Серёжа сидел весь сжатый, напряженный, нервно дёргал ногой, пока Поливанов плавно обходил его кругами, быстро читая введение и главу.
– Чудесно, – елейно закончил он, отложив бумаги, и дотронулся до Серёжиных плеч, склонившись над ним. – Вы действительно невероятно талантливый мальчик...
Разумовский не выдержал, вскочил, глядя гневно, но сказать ничего не смог. Магистр выдохнул возбужденно, опустившись на его место.
– Послушайте, – позвал он, сняв очки и протирая их, – я... не вижу смысла ходить вокруг да около... Я всё равно не добьюсь вашего расположения – в силу возраста и своей внешней заурядности...
Серёжа дослушивать не стал, резко сорвался к выходу из аудитории, но Поливанов дёрнулся за ним, одной рукой схватил его запястье, другой – сжал ручку двери.
– Я вас всем обеспечу, – проговорил он уверенно, но тихо. – Закончите университет с отличием, будете здесь преподавать и жить, Серёжа, в квартире, которая стоит пятьдесят миллионов... И оставлю я её вам.
– Отпусти, – процедил Серёжа.
Бехтиев оттолкнул его, тринадцатилетнего, от двери. Он пришёл снова, пришёл этой солнечной осенью, пока Олег в больнице, пока некому его защитить.
– Серёженька, вы же совсем один, – проговорил он, оттесняя его к партам. – Я окружу вас любовью, которой у вас никогда не было...
Лекторий, похожий на римский Колизей, показался Серёже огромным, бесконечным, и он кинулся убегать через ряды столов, вверх.
Бехтиев рассмеялся.
– Какой игривый маленький лисёнок...
Это была логика сна, его искаженной пространство, его необъятный ужас, сдавивший грудь. С мальчишеским «попался» Бехтиев прыгнул на него, повалил на ступени, прижав сверху. Разумовский хотел закричать, но сухая ладонь сжала рот.
Серёжа понял, что всё повторится, потому что никогда и не заканчивалось. Он протяжно завыл. Это тихое мычание потонуло в рое голосов за стеной аудитории. Серёжа хотел позвать Олега. Выкрикнуть его имя – во сне ли, наяву... Но вдруг всё вспомнил. Разом. Вспомнил, что никакой это не Бехтиев, что ему не тринадцать, а ещё, что в кармане у него Олегов подарок. Он резко отпустил запястье, которое силился оторвать от своего рта, сунул руку в карман, выхватив перцовку, укусил Поливанова за палец с такой силой, что свело челюсти и когда Магистр с визгом отшатнулся, развернулся и выпустил ему в глаза смачную струю из баллончика.
*** Поднимать скандал на месте Александр Филиппович не стал. Письмо от него пришло на электронную следующим утром. Серёжа понадеялся, что Магистр выдаст себя прямой угрозой, но тот выражался в своей вульгарной высокопарной манере: тебе придётся заслужить моё прощение, мой маленький гордец, твою неблагодарность извиняет только твоя молодость и красота, но тебе придётся потрудиться всеми своими...
Описание со всем тем, что ему придётся сделать Разумовский даже не читал. Следом пришло фото с лисьим хвостом на анальной пробке.
Серёжа выключил компьютер и сорвался в Питер. Два дня он не ел и почти не спал. В поезде, с вокзала, возле подъезда – он всё набирал и набирал Олегу, до тех пор, пока гудки не срывались в глухую пропасть разорванного соединения. Он не злился. Он лихорадочно, до одури боялся. Боялся, что Олег с кем-то другим. Боялся, что это чувство безопасности, принадлежности, общности навсегда утрачено. Что его никогда и не было. Что не было самого Олега. Серёжа выдумал его, как Птицу, в тщетных попытках противостоять, не сломаться, выжить.
Белые перья первого снега кружили над головой.
– Скажи ему, – шепнул Птенец, оказавшись зрим. – Скажи ему, пожалуйста, он тебя защитит...
– Нет, – отказался Серёжа, обняв себя руками и медленно покачиваясь на месте. – Нет.
– Мы справимся, – уверенно поддержал Птица. – Мы всё сделаем сами.
Разумовский закрыл глаза, потёр лицо замёрзшими руками. Птица придумал план. Птенец сопротивлялся – неуверенный, расшатанный, как молочный клык, стоявший на страхе остаться беззубым. Серёжа просто хотел, чтоб всего этого не было. Он не хотел снова столкнуться с Бехтиевым, он не хотел снова выгрызать себе право на жизнь, выклёвывать... Но Птица не предлагал никого убивать. Птица предлагал быть осторожным.
– Можно пойти в деканат, – испуганно просил Птенец. – Или в милицию... Ты достал его IP. Мы можем...
– Что ты можешь? – весело (от слова виселица), каркнул Птица.
Жалобный клёкот Птенца стих. Серёжа просто сидел и ждал. В мозгу разрасталась злокачественная опухоль мысли, что их всегда было трое. Только они трое – и никакого Олега. И когда он появился, когда глаза его, как прозрачный, неподвижный кварц, прошли за одно лишь касанье к нему все мыслимые и немыслимые метаморфозы, обратившись в исходный субстрат – солнечный луч, поразивший лазурь тайного озера на краю Эдема – Серёжа только и мог, что обнять его.
Всю неделю, пролежав с температурой, спрятавшись на своём островке безопасности, он был практически счастлив. Просыпая с Олегом, он понимал, что мог бы убежать: просто забрать документы и перевестись в Питер, спуститься на ступеньку ниже. Это казалось настолько же просто и заманчиво, насколько отвратительно. Серёжа вспомнил Вахтанга, скитавшегося по вокзалам, выгнанного из «Радуги» животным страхом перед Бехтиевым. Разумовский никогда бы не пожертвовал своими амбициями. Он никогда бы не выбрал прятаться.
– А что, если дело не в этом? – вдруг спросил его Птенец, сидя на обшарпанном подоконнике. – Не в страхе. Что если я просто не хочу всего этого? А хочу просто быть с ним. Мы и так справимся. Можно пойти другим путём...
– Я не слабак, – отрезал Птица. – Я достоин лучшего. Я не буду скитаться по шарашкам, меня должны окружать лучшие умы. Никто ещё не воплотил то, что я задумал, и я...
С каждым «Я» оно росло, заполняло комнату, вытесняя всех, кто был в ней. Это «Я» было таким громким, что едва вернулся голос после ангины, Разумовский сорвался в Москву.
***– Вы где были, юноша?
Поливанов перегородил ему дорогу в фойе. Серёжа растерялся от этой наглости, не нашёлся, что ответить – просто обогнул преподавателя, уходя в сторону и опасливо оглядываясь. Что-то в нём, вероятно, Птенец, понимало, хорошо знало, что отвечать таким персонажам бесполезно. Они не слышат ничего, кроме собственных потребностей.
Писем не было три дня. За эти три дня Серёжа заметил, что некоторые преподаватели, судя по кафедральным сплетням, зависимые от Поливанова, стали игнорировать его существование. Видимо, эту тактику они выбрали, потому что валить Разумовского было бесполезно.
В среду вечером пришёл комендант и неожиданно потребовал у ребят отключить «нелегальный» интернет. Эта проблема в ГЗ стояла остро. Местный провайдер драл втридорога, интернет был медленный и постоянно отваливался, студенты часто пользовались леваками. Теперь же провода безжалостно оборвали, а в ответ на возмущение комендант выразительно напомнил, что в блоке должны жить два студента – Андрей Радов и Пеньков Иван. Тут Серёжа понял, что тянуть время не получится.
Следующим утром он подкараулил Магистра в фойе.
– Александр Филиппович...
Поливанов сделал вид, что не заметил его и Серёже пришлось почти бежать следом.
– О, вспомнили, как зовут вашего научного руководителя, – буркнул преподаватель, когда Серёжа окликнул его ещё раз.
– У меня готова следующая глава, – осторожно начал Разумовский. – Может, обсудим её в воскресенье...
– Я чрезвычайно занят, – огрызнулся Поливанов.
Серёжа на мгновенье отстал, но потом собрался с силами, шагнув следом, легко дотронулся локтем до локтя Магистра.
– Жаль, – ответил он негромко, – я думал... Смогу перед вами извиниться.
Поливанов замедлил шаг. Серёжа остановился, опустив голову, спрятался от его взгляда.
– Только можно всё-таки... – робко попросил он, – не в аудитории... Это как-то... неприлично.
– Так вот в чём дело! – Магистр весь просиял, всплеснул руками.
Серёжа сдержался, чтоб не шарахнуться в сторону. Мимо бодро проскакал молодой профессор, опаздывающий на лекцию. Поливанов кашлянул.
– Я сегодня пришлю вам правки, – подмигнул он студенту.
Разумовский выдавил из себя улыбку.
Он попросил Олега взять ему билеты на вечер. Заставил себя отсидеть все пары, безжалостно обгрызая ногти и губы. Срываться в Питер было глупо, но необходимо. Просто физически необходимо снова убедиться, почувствовать себя в безопасности.
Он бросился на Олега с порога – они слились шальным морозным поцелуем, Серёжа, обняв его за плечи, подпрыгнул, обвив ногами. Волков пошатнулся, рухнул с ним на матрас, торопясь раздеть.
– Что случилось? – спросил он, оторвавшись от Серёжи, глядя остро.
– Ничего, – улыбнулся Разумовский, толкнув его плечи, укладывая. – Соскучился.
Он стянул с себя кофту, отбросил в сторону, оседлал бёдра Олега, чуть приподнимаясь, чтобы Волков мог спустить домашние штаны. Возбужденный член, родной твёрдый корень, лег аккурат по выемке, между упругих сфер, которые Олег тут же смял в руках. Смазка валялась между матрасом и стеной, Серёжа выдавил немного, запустил ладонь себе в промежность, разминая пальцами, а потом, поймав стояк Волкова, направил в себя, со стоном, слишком резко опускаясь.