Глава 27 (1/2)

В июле их отправили на море. Татьяна Михайловна впервые за несколько лет пошла в отпуск, оставив своих ребят на воспитательниц из выпускных групп. Вторая смена отправилась в лагерь, когда первая ещё не вернулась, и детский дом почти опустел. Ребята уезжали с воодушевлением, им нравились любые поездки, эта была единственная возможность выбраться из трясины будней и хорошо развлечься.

Веселье началось ещё в поезде. Ваха склеил домашнюю девчонку, уединился с ней в тамбуре, а потом бегал от её отца по всему составу. Глеб Воронин напился, украл у проводницы ключи от туалета и всё там заблевал. Олег дымил прямо в вагоне, но, когда начальник поезда, вызванный по случаю массовых беспорядков, попросил свидетелей опознать злостного нарушителя, куда-то пропал. Взрослые, как обычно, вдоволь поругались, поугрожали и разошлись с чувством выполненного долга, тогда Серёжа пошёл искать Волка по вагону, заглядывая в каждое отделение.

– Где Олег? – спрашивал он тревожней и тревожней с каждым разом. – Олега не видели?

Последней осталась боковушка возле туалета, где ехали Кристина с Ленкой. Первая, проплакавшись, выбивала нос, вторая сидела надутая, как мышь на крупу.

– Олег где? – почти беспомощно спросил у них Серёжа.

– На верхней полке, – прогнусавила Кристина, – где ебутся волки.

Серёжа машинально заглянул на верхнюю боковушку, но на ней были свалены рюкзаки.

– Ещё выше, где ебутся мыши, – сложив руки на груди, договорила Синицына, отвернувшись к окну.

Тогда Серёжа, став обеими ногами на подставки купейных мест, вытянулся и на самом верхнем отделении для чемоданов, за валиками матрасов, увидел голую спину с оскаленной волчьей пастью на лопатке.

– Зараза! – ругнулся Серёжа, скидывая матрас, чтоб дотянуться до Олега, но Волков, разбуженный резким возгласом, подскочил и ударился головой.

– Олег! – голос тут же сделался испуганным и мягким. – Сильно? Голову разбил?

– Так тебе и надо, – мрачно буркнула Кристина, когда Олег слез, потирая лоб.

Ночью на какой-то из станций зашли менты, грозились снять Воронина с поезда, потому что он не переставал блевать, но, судя по тому, что утром Глеб спал, а рядом с ним стояло пластиковое ведро из-под майонеза, воспиталкам удалось его отстоять.

На вокзале их встретили. Веселье продлилось ещё немного, пока «икарус», который, по мнению Олега, «Цоя лично видел, очень близко», дребезжал по горным серпантинам. В автобусе была страшная духота, в последний момент с ними отправили группу из другого детдома. Девчонки сидели у парней на коленях, кто-то пустил по салону косяк, из рук в руки кочевала пластиковая бутылка с местным вином, кто-то мучил гитару. Серёжа отвлёкся, наблюдая, как резкий горный пейзаж наслаивается на сверкающий морской, а обернувшись, увидел, как Олег настраивает инструмент. Он застыл. Это было то неподвижное, то хрупкое мгновенье, когда влетает в комнату осмелевшая птица или бабочка вдруг садится на сбитые костяшки. Редкий миг доверия к миру. Серёже захотелось опустить голову Олегу на плечо, как он делал всегда, когда Волков играл, чувствовать движение плеча, вибрацию струн, идущую через кончики пальцев, как импульс, как разряд. Как будто Олег сам был частью музыки, её проводником. Захотелось поцеловать его куда-то под линию скулы, где кололась щетина – и это был бы не поцелуй-розжиг, растрава, а обыкновенная ласка. Нежность, которую запрещать – грешно.

Олег, кажется, это почувствовал. Он передал гитару вперед и привалился к Серёже, будто решил вздремнуть. Даже в липкой и жаркой духоте его тепло не раздражало, хотя Серёжа был в лёгкой рубашке, накинутой поверх майки. Шорты для плаванья он взял тоже достаточно длинные, чтобы скрыть шрамы на бедре. Наверное, кому-то уже бросались в глаза его изрезанные руки, но обнажаться и показывать их Серёжа по-прежнему не рисковал.

Хотя шрамы, кажется, тускнели.

*** Лагерь выглядел очень странно. Корпуса стояли у самого берега, но были обнесены двойным забором – решёткой и металлическим заграждением, по верхушке которого шла колючая проволока. Большинство это рассмешило, а вот Волк сразу напрягся.

Встречали их невесёлые вожатые, набранные из студентов-практикантов, одетые по форме белый верх – чёрный низ. Возглавляла их дородная директриса в кобальтово-синем костюме, точь-в-точь водяной из «Летучего корабля», разве что густые, седые до белизны волосы громоздились на её голове каким-то невероятным кандибобером.

Она буквально с порога объявила, что в её лагере строгие правила, которым придётся следовать неукоснительно. Часть вожатых, ребята покрепче, построили новоприбывших и начали «досмотр личных вещей», больше похожий на обычный шмон. Забирали даже сигареты и зажигалки, не то, что ножи, кастеты и выпивку. Детдомовцы только криво ухмылялись, воровать в таком почтенном возрасте умели все – другое дело, не все заметили, насколько далеко лагерь стоял от города, буквально упершись в невысокую, обтянутую зеленью гору, через которую громыхали поезда.

– А теперь все на санобработку, – огласила директриса.

О какой санобработке идёт речь, ещё никто не догадывался. Мальчишек и девчонок развели по разным корпусам, отвели в санчасть, хотя все справки ребятам давали ещё в детском доме. Зашла партия из десятка человек. Первым вернулся обалдевший, обритый под ноль Глеб Воронин.

Серёжа уставился на него в ужасе.

– Да ну нахер, – проговорил Олег, как будто не мог поверить в такую несусветную блажь.

– Сказали, профилактика педикулёза, – растерянно объяснил Глеб, пугливо оглянувшись. – То есть типа... не стригутся всё-таки педики, а не рокеры.

Олег шлепнул его по лбу.

– Педикулёз – это вши, дубина, – раздраженно пояснил Разумовский.

У Глеба в глазах стояло полное непонимание.

– А девок они что, тоже обреют? – с сомнением уточнил Ваха.

К девкам администрация лагеря оказалась ненамного милосердней. Из соседнего корпуса доносился рёв, как на панихиде. Пацаны, забритые, шлепали друг друга по лысым затылкам, ржали и уходили. Серёжа с Олегом сидели, пропуская группу за группой.

Разумовский никогда не стригся действительно коротко, обычно волосы у него закрывали шею, иногда он отпускал их чуть ниже. К этому привыкли годам к тринадцати, когда пацаны попытались устроить ему тёмную и подстричь, но они с Олегом разожгли такую драку, что один парикмахер на всю жизнь остался хромым. В этом нервном, тягучем ожидании перед медкабинетом Серёжу успокаивало воспоминание о коленке, съехавшей вбок после его пинка, красной, распухшей, с вмятиной от удара. Успокаивал вопль нерадивого стилиста.

– Не ссы, – подмигнул Олег. – Ща поскандалим и домой поедем. Ловить тут всё равно нечего.

– Это всё Шарлотта, – вдруг сказал Серёжа, начиная нервно расчесывать запястье. – Вот так она относится к нам на самом деле.

– Как? – не понял Олег.

Серёжа взмахнул рукой, как будто сил на пояснения у него не было.

– Как к социально-опасным животным, – резюмировал он. – Тех, кто никому не приглянулся, нужно просто изолировать. Вот так вот. За два забора, подальше от нормальных людей... Зона, короче.

Зона человеческого отчуждения.

В коридоре уже никого не осталось. Олег взял Серёжину ладонь, сжал крепко.

– Мы скоро вернёмся в Питер, – пообещал он. – Всё будет в порядке...

Договорить Олег не успел, из кабинета вышел рослый парень, молча кивнул им, чтоб шли стричься.

– Не, – просто отказался Волк, как будто это был вопрос. – Мы идейные. Серый, вон, год на ирокез растит.

Вожатый даже сподобился повторить второй раз и объяснил, что, если нарушать правила, установленные директором, прилетать будет всем и в изощренной форме. Мальчики ответили, что в таком случае они рады будут, в качестве наказания, вернуться обратно в детский дом. Вожатый ушёл и вернулся с госпожой Водяным – никто из ребят даже не потрудился запомнить, как её зовут.

– Это что такое? – возмутилась она. – Девки все подстриглись, а они сидят... Быстро встали, мне тут ваших гнид не надо!

– Да у нас все справки есть... – попытался аргументировать Серёжа.

– Я знаю, как вам справки рисуют, – перебила его директриса, взяв за плечо, – пошли и побрились. Мужики, а кобенятся, как бабы...

Олег отвёл её руку от Серёжиного плеча, посмотрел волком.

– Женщина, – он чуть ощерился, показывая клыки, – вам же сказали: мы с нашими гнидами поедем обратно в Питер.

– Да кто тебя спрашивать будет, куда ты поедешь! – заголосила госпожа Водяной, а потом глянула на вожатых. – Вы чего встали? Взяли их и наголо...

Первым попытались скрутить Олега, но он ловко вывернулся из захвата, оттесняя Серёжу к стене. Студенты быстро поняли, что вдвоем не справятся, позвали ещё троих. Мальчишки стояли спина к спине, сжимали кулаки и скалились, разве что не рычали.

Олег первым кинулся на самого крупного, зарядив ногой по яйцам. Серёжа заехал в нос парню, пытавшемуся по стеночке подобраться к Волкову, но цель вожатых была не избить их, а скрутить. Кто-то схватил Серёжу сзади, он вырвался, но его быстро поймали в четыре руки. Он завыл от отчаянья. Олег дёрнулся, с такой силой боднул какого-то студента, что выбил зуб, выхватил бабочку, которую не нашли при обыске, порезал одному из парней предплечье. Заверещала директриса. Волк успел махнуть ножом и резануть ухо практиканту, державшему Серёжу, но его оттащили, завалили на пол и тогда уже начали избивать ногами.

– Нет! – в ужасе завопил Серёжа.

Один вожатый завывал, пытаясь обеими ладонями остановить кровь, хлеставшую из рассеченного уха. На полу валялась отрезанная мочка. Второй Серёжу не удержал, он вырвался, расталкивая парней, но его снова скрутили.

Разумовский заплакал. Беспомощно, по-детски, испуганно.

– Не надо, мы всё сделаем... Вы его убьёте! Не надо, пожалуйста...

– Хватит, – скомандовала директриса.

Парни остановились. Олег кое-как сел на полу, продышался, разогнулся, ощупав намятые бока. Нос и рот у него были разбиты. Госпожа Водяной опрометчиво встала перед ним, и Олег харкнул кровью, запачкав ярко–синюю юбку и край пиджака.

– Манда старая, – ругнулся вымученно.

Директриса взъярилась, оглянулась, будто хотела найти, чем можно его ударить, но схватила за чуб темных волос и дёрнула на себя, заставляя подняться.

– Зверёныш, – шикнула она, почти закинув его в кабинет.

Серёжу втолкнули следом.

***Олег не моргал, не отводил глаз, он смотрел непрерывно, он смотрел, запоминая это наказание на всю жизнь – смотрел на разграбление своего дома и своей святыни, смотрел, как медь, дороже золота и серебра, крепче стали, остаётся в чужих руках, а потом оседает на пол, рассыпаясь на ржавую проволоку, как её сметают в совок, вытряхивают, как опилки.

Серёжа, обритый, выглядел совсем потерянным, каким-то трогательно-иномирным, с огромными синими глазами на остром белом лице, усыпанном веснушками. Он попытался выжать из себя улыбку.

– Да не парься, – сказал он Волку, когда их вывели на построение, – это же просто волосы. Они отрастут, в отличие от ушей. Сильно тебя отходили?

Волк не ответил. У него опух нос и саднили разбитые губы. Во рту остался свинцовый привкус крови. Он знал, что это не просто волосы. Это волосы, которые не смог отобрать даже Бехтиев, и вот так запросто их под корень срубила какая-то старая карга.

Серёжа пытался держаться, чтоб не растравить Олега, но, когда их повели на разные этажи, уже не мог справиться с нарастающей паникой. Их расселили по разным комнатам. Раньше такое случалось, но ребята сами менялись и договаривались друг с другом. Здесь же, стоило Серёже только выйти с сумкой, его завернули обратно и объявили, что никаких перестановок не будет. Разумовский попытался просто уйти, чтоб найти Олега, но вожатые ответили, что сейчас по плану они должны разобрать вещи и отдохнуть в своих комнатах. Выпустят их только за полчаса до обеда.

Это время было худшим из времён, тянулось вширь до бесконечности, как ожидание смертной казни. Серёжа замер и, кажется, даже не дышал. Когда ножницы стрелок, клацнув, отрезали эти жалкие полчаса перед обедом, он пролетел мимо вожатой, нашёл комнату Волкова, ворвался в неё и застыл.

Они стояли там вдвоём. Олег и Вахтанг. Ваха был голый по пояс, и Серёжу как-то моментально пронзило осознанием. В его голове всё выстроилось в логичный довод, потому что именно Вахтанг хотел обокрасть его больше всех, забрать его любовь, защиту, силу... Его абсолют. Потому что Вахтанг, следуя шизоидному синкретизму, мог на всё это претендовать.

Серёжа бросился на него в прыжке, повалил и ударил, он готов был зубами вцепиться ему в глотку и разорвать, потому что именно он, этот жалкий мальчишка, это ничто, жаждало стать всем, быть мессией, нареченным его, Серёжи, богом.

Олег схватил его за подмышки, поднял махом.

– Вали! – коротко скомандовал он Вахтангу, и парень буквально вылетел из комнаты.

Разумовский стал брыкаться, хотел ударить Олега, но тот вдруг толкнул его к лесенке двухэтажной кровати. Одной рукой он обхватил Серёжу, прижимая его локти к бокам – обычно это вызывало панику, но вдруг ощущение чужой силы отозвалось безопасностью.

Олег прижался грудью к его спине, спустив шорты, потянулся за солнцезащитным кремом, быстро проник смазанными пальцами, коротко разминая, и тут же вошел. Серёжа зажмурился, чувствуя себя полным. Несколько коротких, быстрых толчков. Олег сжал его член. Серёжа раскрыл пересохший рот, будто просил напиться, Волк опустил пальцы ему на язык, и Серёжа безжалостно стиснул зубы. Он чувствовал, как Олег прильнул к нему, как сомкнулся с ним. Несколько размашистых движений. Его пальцы, стискивающие Серёжин стебель, пальцы, добывающие из него солёные соки, пальцы, обвалом рухнувшие в измученную гортань, чтоб ловить стоны у края пропасти. Его фаллос, как символ культа, как воплощение бессмертного творца, воителя, наполнителя... Наполнителя его силой жизни, его теснины – своим семенем, свои руки – его семенем.

– Не выходи... – почти всхлипнул Серёжа, когда вынужден был выпустить его пальцы изо рта. – Не вытаскивай...

Олег обнял его, коснулся лбом плеча. Сначала Серёже показалось, что Олег его целует. Потом он подумал, что со лба его срываются капли пота.

Он не знал, что следом за живой водой, тело его орошала вода мёртвая. Олег жмурился, прикладывался к плечу, опаленному искрами веснушек, жарко целовал источник своих слёз, источник всех своих скорбей и всех утешений.

***– Дай мне пару дней осмотреться, – попросил Волк, – на третью ночь уходим. Как раз они расслабятся...

Серёжа сидел на кровати, прислонив гудящую голову к лестнице. Олег ничего не сказал о его выходке, и Разумовский был рад, что эти выпады не обсуждаются, а принимаются как данность. Потому что где-то за гранью сознания, там, где гнездился Птица, Сережа считал себя правым – не правым, вернее, а имеющим право.

Волков вскинул брови, посмотрел на него, будто спрашивал – справится ли он. Серёжа только пожал плечами.

– Это будет отвратительная пара дней, – просто заключил он и не ошибся.

Лагерь мало чем отличался от лагеря. Маялись здесь все – от детей до вожатых. Студенты стали заложниками обязательной практики, детдомовцы – отсутствия альтернативы. Обычно летний отдых развивался по двум сценариям: либо их плотно брали в оборот, постоянно занимая какими-то мероприятиями, либо пускали всё на самотёк, и ребята развлекали себя сами. Здешнее режимное предприятие не радовало ни тем, ни другим.

Их просто разгоняли по комнатам, выпуская только в условленные часы. Кормили пресной, невкусной едой, на море не водили, каждый раз находя проступки, за которые можно было наказать, оставить в застенках. А море шумело за двумя заслонами, как буйство чужого, незнакомого мира. Загадочное и манкое. Ребята крутились вокруг двойного забора, подпрыгивали, присматривались, разве что подкоп ни рыли. Самым упорным удавалось вскарабкаться по решетке. Лена Синицына, остриженная под горшок, забравшись наверх, попыталась перекинуть ногу сразу на забор с колючей проволокой, но только изорвала ноги, упала и застряла как муха, между стеклами.

В том, что они с Олегом преодолеют эту нехитрую конструкцию, Серёжа не сомневался. Он ждал с нетерпением. В комнате он оказался с Глебом Ворониным и ребятами из другого детского дома, спать не мог - отделение от Олега ощущалось физически. Он невольно вспоминал, как соседствовал с Петькой и как Олег мучительно крутился на беззвучной кровати.

А потом они всю смену спали рядом, чуть касаясь друг друга упрямыми лбами.

Серёжа мог бы мириться со всем, кроме этой разлуки.

То, что Волк приступил к своему плану, Сережа понял, когда Ван Гог, так они между собой называли вожатого, которому Олег чуть не отрезал ухо, потерял фонарь. Фонарь, по словам Волкова, был хороший, армейский и совершенно ни к чему такому долбоебу.

Потом Олег попросил Сережу притащить одеяло из своей комнаты. Одеяла тоже были добротные, шерстяные, толстые – совершенно ненужные в такую жару, они все-таки выдавались по одному на спальню, на всякий случай.

– Оденься нормально, – предупредил Олег. – Возьми рюкзак, положи бутылку воды, пожевать что-нибудь, если получится стащить. К часу спускайся на второй этаж и жди в туалете.

Время было удачное. Даже самые запоздалые сотрудники после десяти вечера расходились, а студенты к полуночи спали – говорят, за проступки госпожа Водяной карала безжалостно, в июне репрессировала несколько вожатых, ночью покинувших рабочее место, чтоб искупаться. Ещё одна студентка готовилась к отъезду, потому что директриса застукала её с сигаретой. Хорошо во всём этом бреде было только детдомовским воспитателям, которые, делегировав свои полномочия, днями лежали на пляже, разъезжали по экскурсиям и не думали вмешиваться в процесс. По ночам кто-то из этих персонажей дежурил, но, после насыщенного дня, конечно же, все отсыпались.

Серёжа тихонько прокрался на второй этаж. Окно в туалете было уже открыто. Волков опаздывал. Минут через пятнадцать Сережа различил темный силуэт, влезающий на забор со стороны желанной свободы.

– Какого... – буркнул он, сбросив вниз рюкзак и полез в окно.

Справа ржавела пожарная лестница. Сережа встал на край подоконника, подумал вдруг, что будет совершенно справедливо, если сейчас из вечности явится привидение безвременно почившего Петьки и поставит ему подножку. Дотянуться Разумовский мог только до металлической скобы между самой лестницей и фасадом. Надеясь, что вся эта конструкция не громыхнет, он вцепился в перекладину и, задержав дыхание, сделал шаг с подоконника, оставшись висеть на одной руке. Они проворачивали этот номер на сгоревшем мелькомбинате, примерно на той же высоте. Серёжа дотянулся до ступени второй рукой, прижался грудью к лестнице, переводя дух.

Он принялся медленно спускаться, стараясь не шуметь, но расслабился, только когда почувствовал прикосновение Олега к своим икрам. Он кивнул, шагая одной ногой в пустоту, затем второй – снова повис на руках, Олег обхватил его чуть выше колен, и Сережа разжал пальцы, позволяя себя поймать. Волк удержал его и бережно поставил на землю.

– Ты где был? – шикнул Разумовский.

– На разведке, – немногословно пояснил Олег, надевая рюкзак. – Пошли.

Решетку они преодолели легко и быстро, как маленькие обезьянки, на забор Олег его подсаживал. Под плотными одеялами все равно чувствовались штыри колючек, но Сережа быстро перебросил ногу и, прыгнув, оказался на воле.

И воздух вдруг стал другим, и тьма перестала быть чем-то непроглядным, как с изнанки века, а разделилась на полутона, и луна, круглая, желтая, как дыня, растекалась по рукам соком полупрозрачного света.

Море стояло тихое, неподвижное. Пахло солью и водорослями. Сережа закрыл глаза.

Вдохнул глубоко.

Олег взял его за руку, кивнул.

Разумовский вдруг почувствовал жгучую обиду. После такой выходки их точно больше не возьмут в летний лагерь, но мысли о том, чтобы вернуться, не было.

Они прошли вперед, вдоль берега. Море качало блики, отражая мерцание звезд, как солнечные зайчики. Мальчики подошли к старому мосту, переброшенному через горный ручей, загороженный импровизированной дамбой. Олег включил фонарь.

– Надо выйти к железной дороге, – объяснил он. – Идти будем медленно, старайся прям след в след. Луна всегда должна быть слева. По железке дойдем до станции, залезем в какой-нибудь поезд.

– Желательно в Питер, – уточнил Сережа.

– Желательно, – согласился Волк, – но необязательно. Для начала надо убраться хотя бы на пару станций, чтоб, если поймали, через ментов отправили в Питер, а не обратно в этот Алькатрас.

Волков был предельно сосредоточен. Таким он был на чердаке, когда они пасли Бехтиева. Подсвечивая себе под ноги, Олег осторожно зашагал по неизвестной дороге, уходящей в горку. Сережа шёл за ним, но иногда камни под его подошвой осыпались, он спотыкался, тревожил ночных птиц. Каменистая тропа сужалась, изогнутые, рахитичные деревья, затканные влажным мхом, теснили их, по обвалам известняковых гор стелился плющ.

Наконец впереди показались уродливые проржавевшие столбы неясного назначения, а следом – гравийная насыпь и рельсы.

Мальчики отдышались. Попили.

– Ты знаешь, в какую сторону идти? – растерянно спросил Сережа, оглядываясь.

– Ну, в принципе, без разницы, – Олег пожал плечами. – Но давай в ту, откуда приехали.

Разумовский не был уверен, что смог бы показать сторону, откуда они пришли, но абсолютно доверял Олегу.

С час они просто шли по рельсам, светившимся голубоватым лунным светом. Небо бледнело, делаясь цвета черничных ягод, звезды на нем мельчали и тускнели. Послышался характерный грохот. Ребята сошли с дороги, чтоб пропустить поезд. Олегу показалось, что он замедляется. Они с Серёжей спрятались в зарослях самшита – мимо проплывал вагон за вагоном, все медленней и медленней, пока состав, наконец, не встал.