Глава 17 (1/2)

Сережа учился метать гранату. Сначала Олег хотел модернизировать теннисный мяч, но потом Разумовский предложил порыться в подсобке класса ОБЖ, и наряду с противогазами, огнетушителем и пустыми аптечками они нашли завалявшийся муляж.

– То, что надо, – оценил Олег, взвесив учебку в руке.

Теперь пустырь у сгоревших элеваторов превратился в импровизированный полигон. Первый дубль был историческим. Сережа разбежался, замахнулся, в броске выронил гранату, а сам при этом всем корпусом ушел вперед и шмякнулся в грязь. Он вскинулся, испуганно обернулся на муляж, потом на Олега.

– Бывает, – спокойно пояснил Волков, помогая Сереже подняться. – Сейчас объясню, почему тебя так унесло.

Стойку Сережа освоил быстро, высшей математики здесь не было, особой дальности от него не требовалось, так что уже через пару тренировок у него стало хорошо получаться. Тогда пришло время смеяться над первым полетом. И они смеялись. Потому что все, что остается делать среди ада – любить и смеяться.

В субботу они пришли к Витебскому. Почему-то Сережа тогда наивно восхитился, подумал, что вокзал «прямо как в Париже». Все его дорические колонны и витражи, парящие головы Меркурия, кованые спирали лестниц, дебаркадер, будто заваленная на бок, расчлененная Эйфелева башня пусть и выглядели уже довольно запущенно, но все равно оставались немым свидетельством архитектурной мысли и культурного стремления.

Лет через девять, прилетев в Париж на первое свидание слушать «Гранд–Опера», Сережа увидит палаточные лагеря, буйствующих мигрантов, выгоревшее Марсово поле и поймет, что не так далек был от истины, приравнивая Витебский вокзал зачина двухтысячных к Парижу.

А тем утром у парадной лестницы из мрамора сидела цыганка в пестром платке, одной рукой прижимала к себе сверток, другой, со стаканчиком, тянулась к людям. Заросший, грязный человек, почти целиком скрытый в своем ватнике, как черепаха в панцире, спал на картонке. Перед ним лежала кепка. Безногий колясочник подсекал народ, тем, кто не жертвовал мелочь или сигарету, кричал вслед, что их взорвет Басаев. Ближе к платформам хмурые менты проверяли у приезжих документы.

Сережу затошнило и такой пронзило жутью, что перед глазами все расплылось. Этого он боялся больше всего. Так и застрять на вокзале, глядя, как стелются под ногами идущих дороги, все как одна ему закрытые. Как занять места, согласно купленным билетам, если ты из тех прокаженных, на которых билетов не хватило? Очень просто. Лечь под лестницей, заглядывая в глаза пассажиров, как собака, положившаяся на милость более совершенного вида. Как неучтенный щенок. Детдомовская сука.

Где-то здесь бродил мальчик с голосом, достойным «Гранд–Опера». Очередная безутешная тень. Преломленный луч. То, что остается от человека, когда отобрали тело.

– Порядок? – спросил Олег, оглядываясь. – Мы рано пришли.

Сережа кивнул.

– Давай в метро спустимся, – предложил Волков. – Может, там кого найдем.

Он оказался прав. Пара беспризорников грелась под солнцем русской поэзии, водрузив на постамент Пушкина бутылку «Крепыша». Рябые пацаны лет десяти, с изъязвленными клеем ртами, цепкими глазами, следили за людским потоком, синхронно вскидывались, когда кто-то оказывался достаточно близко. На коленях у одного мурчал кот, белый от природы, но серый по своей сути. Олег подошел, вложил мелочь в рахитичную ручонку, опустился на корточки.

– Здорово, мужики, – сказал, открыв перед пацанами пачку сигарет, – мне кореша с приюта найти надо. Говорят, у вас трется. Ваха.

Попрошайки переглянулись, но вытянули по сигарете, заложив за уши, а потом еще по одной.

– Со Ржевки который? – прогнусавил один из пацанов.

Волков кивнул. Мальчишка пожал плечами.

– Сгоняй в ДК к нашим, может, кто видел.

– Ну ты меня проводи, – спокойно попросил Олег и показал, что в кармане у него лежит тюбик ”момента”.

Пацаны снова переглянулись, поднялись, прихватив свои пожитки и апатичного кота.

Заброшенный ДК стоял на Обводном. Непримечательное советское здание, разрисованное, разбитое, утопающее в мусорном шквале. Ребята вошли в распахнутый зев заброшки, поднялись по осыпающимся ступеням в актовый зал; черное, выгоревшее помещение с полукруглой крышей, дырявой, как дуршлаг. Кругом валялся строительный мусор, переломанные деревяшки, обломки кирпичей, ходило несколько крупных дворняг и бегали щенки. Маленькие бомжи вили себе гнезда из обрезков линолеума, лоскутов половиков и узорных ковриков, ветоши и грязных тряпок. Было утро, многие еще спали, лежали гуртом, кучей прокаженных тел, сброшенных на обочину, но от высоких стен отражался звонкий щенячий лай и певучий детский смех.

Кто-то обрезал пятилитровую бутылку, подвесил ее на веревку аккурат под дырой в потолке, и несколько девчонок наводили утренний марафет, размазывая по маленьким лицам грязь, щебетали, как весенние птички.

Тогда Сережа сказал себе, что в его городе всего этого не будет. Эта мысль возникла в симбиозе Птенца и Птицы. Мысль о том, что они, едва прозревшие от мрака рождения, такого заслужить не успели.

– Отрепье, мусор, шваль, – твердил Птица, пронзенный ужасом отвращения.

– Отрепье, мусор, шваль, – нежно повторял за ним Птенец, нараспев, как мантру, – такие же, как ты, Птица. Такие же, как я.

И голос Птицы замолкал, вся его сила, исключительность, значимость наполняли хрупкое тельце Птенца, позволяя ему обращать воду в вино, а черное – в белое.

Да, случались эпизоды, когда они подолгу существовали в хрупком мире, перетекая друг из друга, позволяя Сереже оставаться почти что целым. У них тогда был общий знаменатель. Они оба любили Олега. Сережа обернулся к нему: Волков разговаривал с каким-то опухшим дылдой. По части переговоров Олег всегда был более успешен, потому что стоило Сереже открыть рот, так из него сами собой начинали литься оскорбления, иногда завуалированные, иногда не очень.

Пока Олег добывал информацию, Сережа всматривался в чумазые лица, надеясь случайно отыскать Ваху, но вдруг узнал другого мальчишку, тоже из «Радуги», на несколько лет их старше. Года два назад его изъяли из семьи и после приюта определили к ним в детский дом. Новенький стал воровать у своих, в группе не ужился и, что говорится, место свое не признал. После нескольких избиений сбежал. При всем этом анамнезе «Радуга» в узких кругах имела неплохую репутацию, потому что там не били ни воспитатели, ни учителя, в то время как многим малолетним бомжам приходилось убегать с настоящих скотобоен.

Девчонка, лет тринадцати, неправильно истолковала Сережино внимание, пригладила волосы и стала павой ходить вокруг Разумовского, стреляя шальными глазами.

– Чо, детдомовский? – спросила она, скрестив ноги в толстых полосатых колготках.

– Угу, – буркнул Сережа, сделав шаг в сторону, чтоб не задохнуться.

– А мне дороже свобода, – сказала девчонка, – не хочу в клетке жить.

Сережа не ответил ничего. Олег поговорил еще с несколькими ребятами, и они поторопились уйти.

– Говорят, к музыканту какому-то прибился, – сказал Волков. – Играют на Балтийском.

На Балтийском сидел солидный дяденька с баяном, в широкополой шляпе, водолазке и пиджачке, но без штанов, зато в высоких рыбацких сапогах. Олег попытался с ним поговорить, но акт коммуникации так и не состоялся. Музыкант плавно покачивался, будто на волнах, иногда разводил руками, выпуская из баяна писклявый звук, а потом просто вырубился, уронив голову на грудь. К счастью, Сережа с Олегом, поймав маленькую цыганку, быстро установили, что это не тот музыкант, с которым пел мальчик. Почти опустошив пачку сигарет и выпросив у ребят мелочь, она рассказала про два ближайших подвала, где греются бомжи. Один из них оказался закрыт, в другом парней встретили воинствующие пьяные мужики, готовые насмерть стоять за свое пристанище. Один из них тут же отбил розочку и двинулся на чужаков, так что пришлось быстро делать ноги.

Сережа с Олегом вернулись на Балтийский, но мелкой спекулянтки уже и след простыл.

Разумовский начинал нервничать. Раз не поддавалась самая незамысловатая часть плана – неясно, как будут дальше развиваться события.

Олег предложил еще раз вернуться на Витебский. Сережа поражался его спокойствию и последовательности. Уже стемнело. Перед зданием вокзала появились девушки, они держались строем – это выдавало их больше, чем внешний вид. Проститутки переминались с ноги на ногу, как цапли, мерзли в коротких юбках и капроновых колготках, взглядом цепляя проходящих мимо мужчин.

– Машка, – Сережа толкнул Олега локтем, кивнув на девчонку с шапкой черных кудрей.

Она тоже узнала их. Кивнула. Волков вдруг слабо улыбнулся ей, чуть махнув, и этот жест вышел таким обаятельным, что Сережа разозлился. Олег слабо кивнул девушке, отходя к углу. Маша пошла к нему.

– Привет, – она улыбнулась, потупилась, глаза у нее были подведены толстой черной линией, длинные стрелки на веках вышли разными, рот кровоточил ярко–красной помадой.

– Привет, – Олег посмотрел на нее, не оценивающим взглядом, как довольный клиент, не хищно, как хулиган, уверенный, что получит ее за даром, потому что она ничего не стоит, а как пацан, которому просто нравится девчонка и он ее немного стесняется.

– Чо, как? Не обижают?

Машка тряхнула кудрявой головой. От нее пахло лаком для волос и табаком. Она закурила.

– Не угостишь? – спросил Олег. – Я свои раздал. Ношусь сегодня как угорелый от вокзала к вокзалу, Ваху ищу.

– Зачем? – удивилась Машка, открыв перед ним пачку сигарет.

Да, точно. Это был яблочный «KISS».

– Да Татьяна Михайловна все его вернуть надеется, помочь попросила, – соврал Олег. – Тебя, кстати, тоже часто вспоминает...

– Там уже возвращать нечего, – неожиданно просто ответила Маша.

Олег закурил.

– Блин, – он удивленно посмотрел на сигарету, – почему у девчонок даже курево вкуснее?

Маша рассмеялась, придержав черную пружинку, упавшую ей на лицо.

– Поверь мне, Волчик, это единственный плюс в том, чтоб быть девчонкой, – невесело призналась она, стряхивая пепел. – Если ищешь Ваху, загляни на теплотрассу между Боровой и Киевской. Пойду, работать надо...

– Можно еще одну стрельнуть? – напоследок попросил Олег.

Девочка улыбнулась и сунула ему в карман всю пачку.

– Спасибо, Маш, – крикнул он ей вслед.

– Виолетта, – поправила она, подняв вверх указательный палец. – Я Виолетта.

Олег спрятал замерзшие руки в карманы косухи, быстро вернулся к Сереже, уводя от вокзала.

– Ща проверяем теплотрассу и хорош на сегодня, – решил Волков. – Ты уже задубел.

– Зато ты, блядь, ахуительно горячий, – огрызнулся Сережа.

Олег усмехнулся, потянулся его обнять, но Сережа ударил его по рукам. Потом подумал и толкнул.

– Да не бесись ты, – Волков все-таки поймал его, обнял.

Они стояли в переулке, под аркой. Моросил холодный дождь и, кажется, превращался в острые осколки льда.

– Не бесись? – раздраженно переспросил Сережа, выгибая спину и пытаясь отклониться от Олега. – Это чо была за постельная разведка? Я бы посмотрел на тебя, если б я так распинался перед какой-нибудь... Или, блядь, каким-нибудь!