Глава 12 (1/2)

Об этом действительно стоило просто забыть. Сережа вернулся в детский дом днем, в душе снял с себя одежду; на запястьях налились темно-серые синяки, такие же пятна остались на бедрах и, кажется, на ягодицах. Разглядывать себя в зеркало Сережа не стал. На пригорке тазовой кости, в покрасневшем ореоле, зиял кратер ожога.

Сережа включил воду, торопясь смыть остатки присохшей спермы и кровь, как будто вода была живая и могла стереть эту пугающую, незнакомую и постыдную боль. Он поднял лейку душа над головой. По телу его, прокаженному, капли скатывались, как серебряные шарики ртути, не касаясь, не очищая, только раня.

Сережа присел, в надежде, что станет полегче, но резкий укол снова заставил его скривиться. Он, с отвращением скользнув ладонью по зияющей ране между ягодиц, опять увидел кровь.

В тщетной попытке заставить воду себя излечить, Сережа помылся снова, хозяйственным мылом тер синяки, скоблил кожу, вытравливая удушливую вонь, липкость. Несмотря на жару, оделся в треники и олимпийку, испачканное белье скомкал в газетный лист и сунул поглубже в мусорку. Чтоб не повторять этого снова, пришлось прошмыгнуть в женский туалет и стащить прокладку из пачки на подоконнике.

Только потом Сережа наконец пошел в спальню. Его кровать стояла у открытого окна и никуда было не деться от чистого, радостного неба. На днях заканчивалась смена в лагере и должны были вернуться младшие группы, потом первое сентября... Сережа уже знал, что с линейки надо будет сбежать, потому что, скорее всего, приедет этот.

Он запустил руку под подушку, убеждая себя, что все в порядке. Сейчас ему плохо, но к вечеру станет лучше, нужно просто поспать. Все это не стоит выеденного яйца, потому что главное, чтобы поправился Олег. Сережа задрожал, вспомнил Сорокина, пинавшего его голову, как футбольный мяч. Свое беспомощное: «Не надо».

Он зажмурился изо всех сил стараясь не заплакать, натянул одеяло на голову и в этом жарком коконе уснул.

*** Сережа проснулся через несколько часов, когда по спальне начали шататься ребята. Воронин с Цветковым ехидно спрашивали, кто их отмудохал. Сережа даже не посмотрел на них, вышел в групповую и увидел Татьяну Михайловну на диване.

– Ты как себя чувствуешь? – спросила она. – Я сегодня заночую с вами...

Сережа испытал острейшее дежавю, как будто им снова по восемь лет.

– Норм, – ответил коротко, потом поглядел на Татьяну Михайловну. – Голова только кружится, можете булочку из столовой принести?

Воспитательница кивнула, заботливо погладив его по плечу. Это короткое прикосновение показалось навязчивым непрошенным вторжением.

Как только Татьяна Михайловна вышла из блока, Сережа взял ее сумку (обычно воспитатели и учителя в детдомах себе такую безалаберность не позволяют), но, видно, Татьяша совсем замоталась. А, может, доверяла им. Зря. Сережа без зазрения совести сунулся к ней в кошелек, выгреб три сотни и мелочь; там была еще тысяча, но ее он трогать не стал. Убрал кошелек обратно в сумку и поспешил спуститься на первый этаж, стараясь не отсвечивать, и также тихо выбрался на пустырь.

Был уже восьмой час вечера. Медленно крались мягкие августовские сумерки, парил асфальт, но жара спадала. Сережа быстрым шагом дошел до метро, то и дело оглядываясь, с пересадкой добрался до Озерков, а там, спрашивая дорогу, нашел больницу.

В отделении его встретила санитарка с ведром, хмуро сказала, что приемные часы закончились, Сережа начал что-то сбивчиво объяснять, а женщина только громче повторила ему разрешенное время. На ее голос, раскатистый как иерихонская труба, выглянула высокая худощавая женщина, кивнула вопросительно.

– Мальчика из детдома сегодня привезли, – сбивчиво, каким-то не своим, просящим голосом произнес Сережа и соврал, – это мой брат. За ним же ухаживать некому больше...

Медсестра оказалась сердобольной, санитарка – пристыженной. Позже Сережа узнал, что с некоторыми больными остаются родные, особенно если есть свободные койки, а персонал себя особо не утруждает.

Девушка проводила его в маленькую темную палату, где у стен стояло по две высокие кровати на колесах. Воздух был спертый, сквозь болезненный тяжелый дух нездоровых тел и нечистоты с трудом пробивался даже привычный больничный запах. Олег казался очень маленьким на этой койке. Одна кровать была свободной, рядом полусидел рослый детина с зеленым бугристым шрамом на бритой голове, видно, шёл на поправку. В углу что-то лепетал перебинтованный толстый дед.

Медсестра показала Сереже, как мерить давление, объяснила при каких показателях надо звать ее. Сказала, что Олега может тошнить – это нормально, надо просто не давать ему двигаться. Может трясти – тоже ничего страшного.

– Ну и подгузники, – развела руками женщина, но никакого детского «фу» не услышала.

Сережа только согласно кивнул, выслушав инструкцию.

– Так-то малый в рубашке родился, – напоследок сказала медсестра, – утром еще посмотрим, но кровоподтеков там по минимуму.

Что-то блеял дед. Похрапывал здоровяк. Олег, кажется, спал, но во сне у него то судорожно дергалась рука, то нога. Сережа стоял у окна, рядом с ним, каждый час мерил давление. Его конвульсивные, хаотичные движения то вспыхивали, то угасали снова. Через несколько часов началась рвота. Олег перевернулся на бок, Сережа успел его удержать, пытаясь фиксировать голову, хотел дотянуться до судна, но Олега вырвало на него. Сережа просто уложил его ровно, снял олимпийку, бросив на стул, позвал санитарку – та быстро прошлась по полу тряпкой.

Сережа снова стал спиной к окну, заметил, что тяжелые лиловые веки приоткрылись. Горло сжало спазмом, он шагнул к койке, понадеялся, что все спят и, взяв ладонь Олега двумя руками, поцеловал. Ему хотелось плакать. Голубые глаза как будто очертили полный круг, не узнавая, а, может, не различая ничего, и снова скрылись, превратив лицо в неузнаваемую оплывшую маску.

Ночь в нейрохирургии была буйная. Привезли женщину, которую ревнивый сожитель отоварил по темечку топором. Стали отмывать бомжа с сотрясением, а он на радостях умер в ванной. Скорая помощь привезла кого-то с размозжённой головой. Врачиха, размахивая руками, выбежала им навстречу, фиксируя смерть в карете, а потом, расхаживая по этажу, кричала, что на второго жмурика в отделении не подписывалась. Все это время Сережа мерил Олегу давление, оно, на удивление, вело себя стабильно.

Потом пришло время менять подгузник. Сережа делал это с неловкостью первого опыта, но совершенно невозмутимо. Таковы законы тела, и, когда один из его механизмов дает сбой, нужна сторонняя помощь.

Ближе к утру положили мужика, которому грыжа передавила корешки спинного мозга и отказали ноги. Он лежал и монотонно выл на одной ноте. В коне концов, бугай с зашитой головой встал, выкатил его койку в коридор и закрыл дверь.

Через час, когда маневр был обнаружен, разразился скандал. Мужика вернули, но орать он перестал. Пришла медсестра, громко позвала Олега по имени. Тот приоткрыл глаза, чуть повел головой, как слепой котенок.

– Затянулось, – констатировала она. – Ладно, повезем на КТ.

КТ оказалось неплохим, но Сереже объяснили, что черепно-мозговая – штука загадочная, как и ее последствия. Может не оставить никаких следов, а может поразить все центры и сделать овощем. Медсестра приподняла спинку кровати.

– Попробуй покормить, – сказала, зевнув. – Он контуженный еще, но должно уже получиться.

Минут через пятнадцать молодая санитарка стала разносить тарелки с пресной кашей. Сережа осторожно устроился на краю постели, пытаясь изогнуться и перенести вес на бедро, зачерпнул ложку.

– Волчик, – позвал он, осторожно поднося кашу к его рту, но тут же скрюченные пальцы перехватили ложку, и Сережа просто уступил, поддерживая.

– Видишь, круто, – весь дрожа, похвалил он, но чуть надтреснутым голосом спросил. – Ты меня... Ты меня узнаешь?

Взгляд все еще был блуждающий, потерянный. Сережа вдохнул и медленно выдохнул, успокаиваясь. Набрал следующую ложку, и Олег снова попытался ее взять, но руки у него тряслись, а пальцы не слушались, не складывались.

– Все будет хорошо, – повторил Сережа.

К бугаю заскочила маленькая полная тетенька, всего его обцеловала, оставила домашних разносолов. Парень подошел к койке Олега, и Сережа невольно сжался, отстраняясь, но сосед только выложил на прикроватную тумбочку сосиски и свежие овощи.

– Ты сам похавай, – сказал. – А то всю ночь кукуешь.

– Спасибо, – негромко поблагодарил Сережа, но даже от запаха еды ему становилось нехорошо.

– Он еще короче пришибленный, – объяснил бугай, – тя хуево видит и не особо слышит... Я такой же был, когда арматурой переебали. Только меня быстрее отпустило.

– Мы везучие, – скорее сам себе пояснил Сережа, набирая следующую ложку.

Хотелось плакать, обессиленно и зло, потому что сам он, наверное, все это заслужил, но Олег – нет. Он хвалил его за каждую попытку удержать ложку, также, как Олег всегда хвалил его, показывая и оттачивая приемы в драках. Сережа вдруг подумал, что даже замереть в этом аде – благословение в сравнении с мыслью, что завтра его могли бы хоронить. Это была эгоистичная мысль, но честная. Потому что в свои четырнадцать Сережа бы просто погас без его любви. И он даже не мог сказать ему об этом, только помогал удерживать ложку.

– Молодец, – повторил Сережа. – Отдыхай.

Он отставил тарелку с недоеденной кашей на подоконник, не хотел сразу отходить от Олега, боялся, что его опять стошнит. Отделение оживилось и теперь вряд ли возможно было кого-то дозваться. Сережа не сразу заметил, что в дверях застыли две фигуры. Сначала они, наверное, от усталости, показались ему какой-то гротескной тенью родителей, но потом Сережа быстро схватил олимпийку, натянул, виновато тупясь перед Юрасовым и Татьяной Михайловной.

– Ничего сказать не хотите, молодой человек? – спросил директор, стараясь быть строгим.

– Извините, – буркнул Сережа, коротко глянув на воспитательницу.

Юрасов вздохнул.

– Поехали в «Радугу», – сказал он. – Вечером придешь в приемные часы.

Сережа только отрицательно мотнул головой.

– Не поеду, – заявил упрямо.

Директор хотел что-то сказать, но Татьяна Михайловна остановила его, опустив ладонь на предплечье.

– Сереж, – позвала она мягко, – тебе самому надо поесть, поспать. Ты не можешь...

– Могу, – просто перебил Сережа. – Я никуда отсюда не пойду.

– Я сейчас перестану с тобой миндальничать, – предупредил Юрасов, – вызову ментов и тебя за шкварник потащат.