Мягко (1/2)

Очутившись в машине, Каз весь сжимается, уменьшается, пытаясь вновь свернуться в узел, в непробиваемый комок, устойчивый ко внешнему воздействию, но ничего не выходит. Он разваливается, как кукла с разболтанными шарнирами, полубоком укладывается, отвернувшись к окну, и закрывает глаза. Всё было как в тумане — и то, как Роллинс неуклюже поднимал его под руки, и как, обхватив, выводил из дома. Как усаживал на пассажирское место и притискивался почти вплотную, защёлкивая на Казе ремень безопасности. Близко, неправильно. Каз никогда больше не хотел подпускать его так близко, но он слишком слаб. И он сам попросил. И Роллинс, не говоря ни слова, выполняет просьбу. Странно, почти нереально. Или всё это — очередной безумный сон?

Водительская дверь открывается и хлопает, Роллинс садится, заводит машину и трогается с места. От лёгкого покачивания в темноте Каза мутит, но глаза открыть нету сил.

— Куда? — выдавливает он, стараясь звучать хоть чуточку увереннее и бодрее, чем есть на самом деле. Пусть что-то создаёт видимость того, что Каз не утратил рассудка. Надо пытаться.

Но собственный голос отзывается свистящим шёпотом с вкраплениями поскрипывающих гласных. Фиаско.

— В больницу, — припечатывает Роллинс, и уж его-то голос — плотный, с опорой — не оставляет сомнений в том, кто здесь хозяин положения.

— Нет, — вяло протестует Каз.

— Да.

— Нет.

От бессилия у Каза из-под ресниц текут слёзы, он чувствует их на щеках, потом на подбородке. Нет, ему не грустно, не жаль себя, он не плачет, это само. Просто он ничего не может, не может даже запретить везти его в больницу. Роллинс сделает это. Отвезёт и оставит. Койки, иглы, трубки, белая стена и окно с кусочком неба.

Ты опять бросишь меня там одного.

Кто это шепчет в ужасе у Каза в голове? Он взрослый мальчик, ему не страшно.

Не бросай меня одного. Заткнись, заткнись, заткнись.

— Пожалуйста, — шепчет Каз.

Это короче всех объяснений. Роллинс способен понять?

Тот невнятно чертыхается себе под нос, и дальше они едут в тишине. Каз сделал всё, что мог.

***

Когда приходит время вылезать из машины, Каз решает не сопротивляться. Не то чтобы решает. Не то чтобы у него были на это силы. Он знает, что Роллинс отстегнёт ремень, снова будет неловко поддерживать его, помогая встать на ноги, но Каз пойдёт на хитрость, которую придумал ещё тогда, в детстве: он просто будет думать, что это кто-то другой… Что на самом деле всё это опять происходит не с ним. Так легче.

Но с Роллинсом всё иначе. Он не даёт отрешиться, дистанцироваться. Он пахнет, он излучает тепло, его голос вибрирует в груди, когда он одной рукой прижимает Каза к себе, другой захлопывая дверь машины. Каз не чувствует отвращения. Наверное, почувствует позже. Он открывает глаза и видит, что они на подземной парковке.

— Зачем сюда? — скрипит Каз.

— Как много ты болтаешь, Бреккер, — хмурится Роллинс. — От больницы отказался, куда ещё мне тебя везти? В приют для бездомных?

Они заходят в уже знакомый Казу лифт. Как давно он был здесь, целую жизнь назад… Сегодня утром? Каз пытается отстраниться, но его тут же начинает заносить вбок, и Роллинс подхватывает его снова, шумно и раздражённо вздыхая. Бесконечный подъём, колокольчик, звон ключей, щелчок замка…

У Каза ощущение, что здесь до сих пор пахнет оладьями. Желудок сводит, его сворачивает судорогой, но стошнить не получается — слишком пусто внутри. Роллинс помогает снять куртку и разуться, потом заводит Каза в ванную — ту саму, гостевую. Как относиться к этому, непонятно. В мозгу незнакомо тихо. Каза только бесит, что слёзы всё текут, а остальное можно пережить. Может, Роллинс — не совсем тупой и поймёт, что это всего лишь неподконтрольная реакция на… что?

Впрочем, если Роллинс и видит слёзы, то ничего не говорит. Он пододвигает мягкий табурет и помогает Казу сесть, побуждая вытянуть руки над раковиной. Откуда ни возьмись на тумбе уже аптечка. Разве он куда-то отлучался? У Каза провалы? Он почему-то видит только вблизи, а дальше обстановка теряется в тумане. Ванная комната гораздо меньше, чем ему думалось. Всё кажется таким ненастоящим, всё, кроме Роллинса.

— Каз, — говорит он мягко. — Мне придётся снять с тебя перчатки. Хорошо?

Нет, в этом, разумеется, нет ничего хорошего, но сделать и вправду нужно. Сейчас Каз не справится сам, а бросать рану как есть надолго нельзя. Уж перчатки следовало бы снять своими силами, только руки онемели и не слушаются. Они будто отнялись. Как если бы он поднимал что-то невыносимо тяжёлое. Каз кивает, и Роллинс начинает с левой руки, но, спохватившись, выуживает из аптечки зелёные медицинские перчатки и натягивает на себя. Теперь он выглядит как полевой хирург, и между ними — хотя бы формальная дистанция. Пусть так.

Он освобождает сначала одну руку Каза, затем переходит к раненой. Аккуратно подцепляет перчатку за край, стягивает, выворачивая, медленно, не дёргая, чтобы не тревожить порез. Наверное, это больно, но Каз не чувствует. Он только слышит, как дышит Роллинс — носом, учащённо. Так он дышал, когда нёс его к машине спасателей.

Каз отрешённо смотрит на свои руки. Они почти белые. И рана выглядит удивительно яркой. Каз чувствует себя голым, вскрытым перед Роллинсом. Роллинс трогает его обнажённые руки, кровь Каза — у Роллинса на руках. Их руки такие разные… Узкие, безжизненные ладони Каза и крепкие, уверенные — Роллинса. Он освобождает пальцы Каза из перчатки: один, второй, третий… И вот защиты больше нет. Каз хочет вызвать знакомые тошнотворные ощущения, будто бы почти не против, чтобы его накрыла привычная волна паники, уже известное ему обморочное состояние, но… ничего.

Каз никому не даёт себя трогать. А Вам позволил…

Он не позволял. Просто тело запомнило так… Это не его просчёт. Не сознательный, во всяком случае.

Роллинс осторожно промывает ладонь Каза под проточной водой. Щиплет. Рана перестаёт выглядеть кровавым месивом, но всё равно видно, что порез рваный, некрасивый и глубокий, с припухшими краями. Что-то будто блестит внутри. Роллинс промокает салфеткой, поливает какой-то жидкостью, от которой Казу наконец-то хочется вскрикнуть. Больно. Роллинс кое-как перевязывает ладонь бинтом.

— До приезда врача, — поясняет он.

— Ты вызвал врача? — губы у Каза еле шевелятся.

— Да. Я вызвал врача.

— Зачем…

— Затем, — Роллинс выпрямляется и начинает говорить громче, тем тоном, каким отчитывают хулиганистых детей строгие родители. — Не знаю, как принято у тебя, но я, когда нахожу окровавленного человека в обмороке посреди бардака, вызываю врача.

Каз не смотрит на него. Прежде он вскочил бы и гордо удалился в ночь, но нынче — слишком безразличен и измождён. Он не может сопротивляться ситуации, как не может противостоять миру пустая яичная скорлупа. Каз пытается найти и не находит внутри себя ничего. Пепелище. И только усталый дым струится, тянется ввысь, чтобы раствориться насовсем. Казу на удивление всё равно. Хочется спать…

Покончив с перевязкой ладони, Роллинс бросает взгляд вниз и потом с сомнением смотрит на Каза.

— Колени тоже надо обработать. Снимешь джинсы?

— Нет.