Chapter 12 (1/2)

— Главное, что нужно всегда помнить: чем меньше, тем лучше. Двусмысленность — наш друг. Не позволяйте прокурору загонять вас в угол конкретикой, которую она может разобрать на части, — посоветовала Беверли, наверное, уже в пятый раз.

— А если меня напрямую спросят о том, что произошло с Мейсоном? — спросил Ганнибал, и даже потратив час на попытки приучить себя не реагировать, желудок Уилла все равно перевернулся от мягкого рокота его голоса.

Этот визит был посвящен устранению любых нестыковок в показаниях Ганнибала, и спустя час обсуждений того, что на самом деле произошло между ним и Мейсоном, они знали не больше, чем когда только пришли — успех в подобном деле. Цель заключалась в том, чтобы не причинить вреда: сделать его показания достаточно расплывчатыми, чтобы присяжные могли оправдать его и после спали спокойно. До сих пор Беверли руководила большей частью подготовки — что было удачей, поскольку Уиллу было трудно смотреть куда-либо, кроме стены, не вспоминая. Даже глядя на собственные руки на коленях, он не мог избавиться от красочных воспоминаний о том, как его пальцы запутались в волосах Ганнибала, заставляя его нагнуться и обнажить шею.

А смотреть на него самого стало от рискованного невозможным. Когда Уилл вошел в комнату для посещений и увидел Ганнибала, терпеливо ожидающего на своем обычном стуле — такого же собранного и неприкасаемого, как всегда, — он представил, как дергает Ганнибала за цепь, сковывающую его запястья, и кусает его губы до крови; терзает его рот, пока Ганнибал не начнет задыхаться и тереться о его бедро, такой же утративший контроль и отчаянно жаждущий, каким он был, когда они расстались в последний раз. Фантазия была настолько яркой, что только когда Беверли с обеспокоенным выражением лица коснулась его руки, он осознал, что на самом деле ничего этого не делал. Что он просто стоял посреди комнаты, пока все остальные, уже сидящие, озадаченно смотрели на него. Уилл встряхнулся, смущенный и встревоженный этой оплошностью, обличающе прерывисто выдохнул и махнул ей рукой, демонстративно проигнорировав красно-коричневые глаза, которые, как он чувствовал, прожигали дыру в его опущенной голове.

И это было только начало. Последовавшие минуты были пыткой. Уилл не мог смотреть на то, как поднимается и опускается грудь Ганнибала, не вспоминая, как она дрожала под прикосновением его пальцев. Когда Ганнибал сверкнул яркой улыбкой Беверли, все, о чем Уилл мог думать, — это колющее ощущение от того, как он проводил языком по искривленным клыкам Ганнибала. Каждое такое напоминание загоралась словно спичка в груди Уилла, подобно лихорадке вызывая жгучую боль в венах — если бы кто-то потрудился посмотреть, красноречивый румянец поднимался по его затылку, едва выглядывая из-за воротника. Они разделяли подобные интимные моменты прежде, но сейчас все было иначе. Уилл чувствовал себя иначе. Поэтому он решил провести как можно больше времени, откинувшись на спинку стула, с несфокусированным взглядом, стараясь вообще ни о чем не думать.

— Знаете, память коварна, — продолжила Беверли, — особенно воспоминания, закаленные травмой. Если сомневаетесь, скажите, что ничего не помните, ладно?

— Понимаю.

— Хорошо. Теперь момент истины. Посмотрим, как вы выстоите под давлением.

— И кто из вас будет играть роль окружного прокурора?

Услышав это, Уилл заставил себя вернуться в настоящее и посмотреть в глаза, которых избегал с момента входа в комнату. Их взгляды замкнулись, словно сцепленные пальцы, и Уилл надеялся, что его безграничное облегчение не было очевидно для всех остальных. Краем глаза он заметил, как подергиваются пальцы Ганнибала, словно тот испытывал такие же трудности с тем, чтобы не потянуться и не прикоснуться к нему, как и сам Уилл.

Уилл не знал, сколько времени он провел прошлой ночью, мысленно проводя пальцами по изменениям, которые он чувствовал в себе, пытаясь определить их форму. Но самым явным симптомом было это новообретенное спокойствие. После того, как он просидел в машине достаточно долго, чтобы сердцебиение замедлилось, а руки перестали дрожать, он осознал, что помимо адреналина, все еще бурлящего в его крови, он чувствует себя более расслабленно, чем когда-либо прежде. Но чем дольше он пребывал в этом состоянии, тем больше понимал, что покой не был утешением. Он оставлял его с чувством опустошения. И настороженности. Разум Уилла никогда не был мирным местом, и он давно научился ценить хаос: бушующая битва была доказательством того, что в нем еще осталось достаточно хорошего, чтобы дать отпор. Но той ночью, лежа в постели, когда он сделал свои первые робкие шаги в холл своего разума, в воздухе витала чуждая неподвижность, которая заставляла его оглядываться назад, не желая исследовать, не желая знать, что найдет, если потянется к своему чувству вины или совести. Если увидит, что эти знакомые поля сражений покинуты, усеяны грязными обломками сопротивления Уилла; если обнаружит, что осталось лишь определить условия капитуляции.

Уилл оторвал взгляд от Ганнибала, отгоняя эти мысли — или, по крайней мере, приглушая их настолько, чтобы говорить сквозь шум.

— Это буду я, — ответил Уилл, дважды лениво постукивая ручкой по блокноту и отодвигая стул. Глубоко вздохнув, он подошел к углу комнаты и повернулся лицом к стене.

Когда его глаза закрылись, он услышал, как Ганнибал шепчет:

— Что он…

— Увидите, — перебила Бев, и Уилл услышал усмешку в ее голосе.

— Вы действительно должны это увидеть, чтобы поверить, — театральным шепотом вторил Джимми с энтузиазмом, граничащим с ликованием.

Уилл силой приглушил звуки окружающего мира и переместился в неприметную комнату в своем разуме, где обнаружил точную копию Анджелы Уилкинс, сидящей за адвокатским столом и что-то записывавшей. Уилл откинулся на стену и наблюдал за ней, вспоминая сотни мельчайших деталей, которые он о ней знал: как она прикусывала губу, когда думала; как она мгновенно превращалась из молчаливой в смелую и уверенную, как только ступала в процессуальную зону. В этом она была немного похожа на Уилла. Но больше всего он вспоминал, как работает ее разум. Стратегия в каждом ее слове, как она формулировала вопросы, как она формировала восприятие, медленно снимая слои доказательств, словно очищая луковицу. И он позволил себе изучить, что она думает о Ганнибале и этом деле. Что ей нужно от него, чтобы победить, и как она этого добьется. А затем женщина за столом подняла глаза и встретилась взглядом с Уиллом, и он позволил ей проникнуть в него — копия было поверхностная, но эффективная. Он почувствовал, как меняется выражение его лица, выпрямляется спина, бедра начинают изгибаться так же, как и ее, когда она допрашивала свидетеля.

Когда он обернулся и бегло оглядел комнату, первое, что он увидел, была почти гордая улыбка Джимми. Беверли быстро окинула его взглядом, отвела глаза, усмехнулась и покачала головой. Брайан целенаправленно смотрел на блокнот на столе перед собой, словно от всего этого ему становилось жутко. А еще был Ганнибал. «Очарование» было слишком мягким описанием для интенсивности чувства в его глазах. Он наблюдал, как Уилл воплощает образ Анджелы Уилкинс с тем мрачным благоговением, которое, как подозревал Уилл, он бы увидел, если бы буквально содрал с нее кожу и носил ее как костюм.

Уилл расхаживал по комнате, позволяя одолженному инстинкту направлять его движения: его шаги были мягкими, но уверенными, даже стук его ботинок стал резче, напоминая цоканье каблуков.

— Доктор Лектер, я бы хотел поговорить с вами о вашей сестре, — начал он так, как знал, что начнет Анджела.

Взгляд Ганнибала остановился на губах Уилла, словно он ждал, когда же с них слетит еще одно слово. Голос Уилла почти не изменился. Он был безошибочно узнаваем как его собственный, но темп, тон, мягкость, даже то, как он произносил гласные, удлинял некоторые слоги, — все это было присуще Анджеле. Долгое мгновение взгляд Ганнибала метался по Уиллу, словно он не мог решить, куда посмотреть сначала, но отчаянно хотел запечатлеть в памяти каждую грань. Он сделал удивительно прерывистый вдох, прежде чем ответить.

— Я с удовольствием отвечу на любые вопросы, но, к сожалению, я очень мало помню.

— Так же, как очень мало помните о той ночи с Мейсоном? — вызывающе спросил Уилл, взглянув на него из-под ресниц — точная копия одной из странно застенчивых манер Анджелы.

Уилл наблюдал, как Ганнибал безуспешно пытался подавить легкую улыбку, прежде чем ответить:

— При необходимости мозг защищает себя, часто не запечатлевая определенные воспоминания.

— Что вы все же помните? Вы должны что-то помнить, иначе вам нечего было бы сказать доктору дю Морье, — Уилл на мгновение остановился и прислонился бедром к стулу так же, как Анджела иногда прислонялась к адвокатскому столу.

— Я помню, как мне было холоднее, чем я когда-либо мог представить. Так холодно, что борешься со сном из страха, что больше не проснешься. Но я был слишком измотан после дня работы, питаясь лишь коркой хлеба, чтобы оказать существенное сопротивление, — Ганнибал осторожно вдохнул. — И я помню, как ее забрали — этот душераздирающий ужас. К счастью, больше я ничего не помню, вплоть до того момента пока не прибыл в приют один.

Это были правильные слова, чтобы воззвать к сочувствию и отрицать все остальное. Но они к тому же были почти полностью правдивы, и над комнатой нависла пелена, на мгновение сбив тренировочный разговор с курса. Уилл почувствовал, как Анджела отступает, когда прилило желание прикоснуться к Ганнибалу, утешить его, и этот порыв стал почти непреодолимым. Но когда Ганнибал понимающе встретился с ним взглядом, терпеливо ожидая продолжения, Уилл встряхнулся, позволив холодной решимости Анджелы снова заполнить его разум, предугадывая ее следующий ход.

— Вы когда-нибудь выясняли что-нибудь о людях, которые сделали это с вами?

— Нет. И мне никогда не хотелось. Я не припоминаю их лиц. Их имен. Проще не помнить.

— Как, по-вашему, возможно ли, что убили их вы?

Ганнибал не спешил отвечать. Он задумчиво помолчал, прежде чем объяснить:

— К тому времени, как они забрали Мишу, я был уже кожа да кости. Я даже не мог отбиться от них, чтобы защитить ее. Я определенно не был в состоянии одолеть и убить группу взрослых мужчин.

Уилл мысленно улыбнулся тому, как ловко Ганнибал поставил точку в этом споре.

— А как насчет Нового Орлеана? Вы чувствовали себя обязанным защищать свою тетю?

— Она была мне очень дорога, — кивнул Ганнибал.

— Она напоминала вам вашу сестру?

— Я любил их обеих, но опекун — это вовсе не то же самое, что младшая сестра.

— Вы помните, что подтолкнуло вас к попытке убить этого человека?

— Изначально я намеревался лишь поговорить с ним, добиться извинений. Но когда он увидел меня, он снова начал насмехаться над ней, унижать, и я словно выпал из времени, что, оглядываясь назад, является классическим примером дезадаптивной реакции на травму. В одну минуту я был на улице, в следующую он уже был подо мной, костяшки моих пальцев были сбиты, кости в руке болели, а двое его сообщников оттаскивали меня прочь. Это был пугающий срыв.

— Пугающий?

— Нет ничего более тревожного, чем утрата контроля над собой. Особенно когда это заставляет тебя делать нечто несвойственное. После этого я серьезно отнесся к своему выздоровлению. Я годами работал над тем, чтобы осмыслить и развить здоровые способы справиться с травмой моей юности. И я десятилетиями не испытывал подобного срыва.

— Может быть, вас просто десятилетиями не провоцировали подобным образом, — возразил Уилл, зная, что так поступит Анджела. — Вы чувствуете себя обязанным защищать Марго?

— Я забочусь обо всех своих пациентах.

Уилл помолчал, задумавшись.

— Вы когда-нибудь хотели причинить боль Мейсону за то, что он с ней сделал?

— Меня тревожило то, что он с ней сделал. Так же, как и тот факт, что система позволила ему действовать так, как он действовал, без каких-либо последствий. Но нет, я никогда не испытывал искушения взять дело в свои руки, как вы намекаете.

— Если вы так мало помните о той ночи, откуда вы знаете, что инстинкт не взял верх, как это было с тем человеком в Новом Орлеане? — возразил Уилл, заинтригованный тем, как Ганнибал уклонится.

— Мои воспоминания о Мейсоне туманны, но не отсутствуют. В Новом Орлеане я полностью отключился. Как будто мое сознание раскололось. О Мейсоне я помню лишь отдельные фрагменты, в произвольном порядке и вперемешку, но больше всего я помню страх, который я испытал, увидев этот нож и зная, что он умеет им пользоваться. Ужас от мысли, что я могу никогда не выбраться оттуда. Детали стерлись из памяти, но это я помню.

— Вы можете честно сказать, что не хотели причинить ему вред, когда пошли туда? Что вы не ожидали какой-либо стычки?

— Если бы я ожидал стать жертвой его жестокости, я бы ни за что не пошел.

Уилл усмехнулся.

— Забавно выставлять себя жертвой, когда это вы перерезали ему горло, — голос Уилла балансировал на грани праведного гнева — любимого тона Анджелы. — Как вы думаете, как это произошло?

Ганнибал помолчал, но это больше походило на обдумывание, чем на промедление:

— Хотел бы я сказать, но не могу. Все, что я знаю — это то, что я бы никогда этого не сделал, если бы был иной выход. Я прекрасно понимаю, почему такой ответ может показаться неудовлетворительным.

Уилл долгое мгновение удерживал его взгляд, затем покачал головой, разминая позвоночник и хрустя шеей, пока последние остатки психики Анджелы не отслоились, словно раздражающая корочка. Затем, слегка улыбнувшись, он кивнул Ганнибалу:

— Идеально, доктор Лектер.

— Серьезно, — подтвердила Бев, а Джимми, крайне неуместно, начал хлопать в ладоши, пока Уилл не бросил на него суровый взгляд.

— Это замечательный талант, мистер Грэм, — сказал Ганнибал с легким придыханием, которое, как надеялся Уилл, никто другой не заметит. — Некоторые могут сказать, что на этой работе он растрачен впустую, — Ганнибал прикладывал усилия, чтобы не допустить в глаза жар, когда его взгляд скользил по Уиллу, но периодически он все же мелькал на поверхности.

— Мои клиенты обычно не занимают такую позицию, — парировал Уилл, иронично подняв бровь.

Ганнибал улыбнулся.

— Конечно, вы правы. Я не хотел бы показаться неблагодарным. Мне очень повезло, что на моей стороне есть сила, подобная вам.

Хроническая неспособность Уилла достойно принимать похвалу всегда давала о себе знать в самые нелепые моменты. И он почувствовал, как его щеки неудобно покраснели, тут же отводя взгляд, словно это могло как-то скрыть румянец.

— Вы едва ли в ней нуждались. Вы готовы к этому, доктор.

— Вы готовы, — подтвердила Беверли с мягкой улыбкой.

Когда они собирались уходить, команда Уилла даже не стала его ждать, словно к настоящему времени уже предполагала, что он задержится. Он не был уверен, стоит ли ему волноваться из-за этого или же быть признательным, что больше не нужно придумывать какие-то неуклюжие оправдания.

Как только дверь захлопнулась, вся интенсивность, которую Ганнибал скрывал за бесстрастной вежливостью, накрыла его глаза, словно затмение — его тяжелый взгляд скользил по Уиллу, будто тупые ногти.

— Ты чудо, Уилл, — пробормотал он, отчасти словно самому себе.

Уилл сглотнул, чувствуя, как румянец снова вернулся на его щеки.

— Ничего такого, чего ты не видел прежде, — заметил он, и мысли Уилла догнали его слова как раз вовремя, чтобы увидеть, как зрачки Ганнибала поглотили остатки коричневого цвета, когда они оба перенеслись обратно в тот день.

Затем между ними повисла тишина. Не неуютная, но наполненная словами, что слишком долго оставались невысказанными. И с каждой секундой она становилась все более непроницаемой. Пока, словно по команде, Ганнибал не предложил путь вперед.

— Мне интересно, о чем бы ты спросил, если бы у тебя была возможность провести перекрестный допрос от своего имени?

— Что? — Уилл нахмурился, подняв взгляд на Ганнибала.

— Если бы ты, Уилл, допрашивал меня, учитывая все, что ты теперь обо мне знаешь, — Ганнибал многозначительно посмотрел на него, — и все, что тебе еще предстоит узнать, о чем бы ты спросил?

В ответ на отголоски их предыдущих встреч на губах Уилла появился намек на улыбку.

— Quid pro quo, доктор Лектер?

— Если желаешь, — в глазах Ганнибала царила ответная улыбка.

Уиллу не нужно было думать о вопросах, которые он хотел задать. Он уже задавался ими, размышлял о них бесчисленное количество раз в уединении собственного разума, и когда Ганнибал предложил, они выстроились в ряд за его зубами. Но говорить о том, о чем они разговаривали неделями — на самом деле, годами, — было совсем иным. Уилл помедлил, глядя на свои руки.

— Через несколько дней в нашу жизнь вторгнется реальный мир, — с удивительной мягкостью заметил Ганнибал.

Уилл сглотнул, поморщившись от нахлынувшего беспокойства, вызванного этим напоминанием.

— Рад, что ты чувствуешь себя так уверенно.

— У тебя есть вопросы, Уилл, — перебил Ганнибал, игнорируя попытку Уилла привнести легкомысленность. И по тому, как понизился его голос на слове «вопросы», Уилл понял, что это заменитель всего того, что Ганнибал не хотел озвучивать. Страхи. Опасения. Сомнения. Болезненные слова, приправленные вежливостью, чтобы сделать разговор более терпимым.

И хотя Уилл чувствовал себя изменившимся после их последней встречи, Ганнибал не ошибался. Их связь, неуклонное нарастание близости, возникли так естественно в этой искусственной изоляции, что Уилл едва задумывался о том, что будет после. Но какая-то часть его — та же часть, которая годами запихивала непрочитанные письма в кладовку — напоминала Уиллу, что у них все получалось лишь тогда, когда они были отстранены от моральных последствий или однообразия повседневной жизни.

Воображение Уилла было чрезмерно ярким, но он все же не мог представить жизнь с Ганнибалом — слившись воедино, как и должно быть. Уилл пытался вообразить, как он вечер за вечером ужинает в роскошной столовой Ганнибала, положив тканевую салфетку на дрожащие колени и постоянно напоминая себе не оставлять отпечатков на бокале с вином. Было легче представить себя, запутавшегося в атласных простынях Ганнибала, но его желудок тошнотворно сжимался, когда он думал о том, как просыпается посреди ночи и обнаруживает, что сторона кровати Ганнибала пуста и давно остыла, зная, что где бы он ни был, плоды его труда будут в заголовках газет еще несколько дней. Что Уилла даже могут попросить съесть их. Он резко переключился на еще более странную альтернативу: Ганнибал в Вулф Трап, окруженный и обласканный семью нетерпеливыми собаками. Уилл чуть не рассмеялся, представив, как Ганнибал гримасничает, поедая стряпню Уилла — упакованные в пластик куски мяса из продуктового магазина, приправленные залежавшимися специями с его редко используемой стойки. Ганнибал, сидящий утром за потертым обеденным столом Уилла и давящийся кофе из кофеварки из щербатой кружки. Это было похоже на сон, в котором составные части настолько неестественно соединены, что даже подсознание не может воспринять это всерьез.

— Уилл, — прервал его мысли Ганнибал, и Уилл осознал, что отвлекся слишком надолго. — Спроси меня, — в глазах Ганнибала не было тревоги как таковой, но эмоция в них была пугающе близка к ней. Это, а также незнакомая нотка мольбы в его тоне, заставили Уилла кивнуть и встать. Выражение лица Ганнибала стало осторожно-нейтральным, когда он проследил за его возобновившейся ходьбой по комнате. Уилл теперь чувствовал себя нервно и немного глупо, подыгрывая этому притворству: он не был уверен, с чего и как начать.

В конце концов, он сказал первое, что пришло ему в голову:

— Что вы думаете о собаках, доктор Лектер?

Ганнибал рассмеялся — коротко, ярко и, на этот раз, совершенно искренне, и Уилл почувствовал, как часть напряжения спадает с его плеч.

— У меня мало опыта общения с ними, но теоретически я не возражаю, — Уилл скептически оглянулся через плечо, продолжая медленно расхаживать по комнате.

— А как насчет рыбалки?

— У меня есть несколько книг на эту тему, — он снова посмотрел Уиллу в глаза, уголки его губ слегка приподнялись, и грудь Уилла почти болезненно сжалась от напоминания о том, что он нашел в библиотеке Ганнибала, — но я не применял эти знания на практике. Возможно, если бы у меня был хороший наставник…

Уилл почувствовал, как и на его губах появилась мягкая улыбка, и она стала шире, когда он задал следующий вопрос.

— А как вы относитесь к сварливым адвокатам, которые работают в непредсказуемое время и чаще всего обедают едой из торговых автоматов?

Каждая черта лица Ганнибала озарилась весельем и легкой радостью. При виде этого шаги Уилла замедлились, и в его груди вспыхнуло ответное тепло — словно первые лучи солнца.

— Я считаю, что обеды можно улучшить. Но вы обнаружите, что в этом конкретном вопросе я настоящий эксперт. Я изучал его много лет.

Хотя ответ Ганнибала был намеренно игривым, Уилл почувствовал, как его улыбка исчезла, непринужденная атмосфера угасла, когда он вгляделся в лицо Ганнибала. Вопрос, который он сдерживал неделями, бесцеремонно оттеснил все остальное:

— Как долго ты это планировал?

Ганнибал встретил смену тона так, словно ждал этого: выражение его лица все еще было мягким, но веселье исчезло бесследно.

— Впервые эта идея пришла мне в голову несколько лет назад. Я внимательно следил за твоей карьерой, и когда Марго стала моей пациенткой, я воспользовался возможностью, которую обеспечил ее брат.

— И что ты надеялся получить от этого?

Выражение лица Ганнибала растаяло в настолько душераздирающем выражении любви, что Уилл не был уверен, что оно выдержит острые углы его лица.

— Тебя, Уилл. Только тебя, — просто ответил он, как будто это было очевидно, и тепло в груди Уилла вспыхнуло пламенем.

Уилл глубоко вздохнул сквозь щемящее ощущение этого тихого признания, его глаза закрылись, когда оно начало граничить с болью. Когда они снова открылись, Ганнибал выжидающе смотрел на него. И Уилл понял, что после этого у него нет никакого желания продолжать их маленькую игру. Он грубо помассировал лоб, затем шагнул к стулу, чтобы сесть.

— Слушай, я думаю, этого достаточно для…

— Следующий вопрос, адвокат, — Ганнибал не повысил голос, но взгляд его глаз был стальным, а приказ — решительным, и Уилл замер на полудвижении. Они удерживали зрительный контакт, Ганнибал не допускал какого-либо возражения, и в конце концов Уилл смог признать, что он был прав. Еще было что сказать. Даже больше, чем нужно. И следующий вопрос был тем, который Уилл задавал себе еще со времен Флоренции: он шептал его себе под нос всякий раз, когда видел новую постановку Потрошителя.

Уилл оперся ладонями на спинку стула и сделал размеренный вдох.

— Сколько людей ты убил? — он был удивлен, насколько ровно прозвучал его голос, учитывая, как долго он ждал, чтобы произнести эти слова вслух.

— Гораздо больше, чем Потрошитель или Il Mostro, — Ганнибал не колебался ни секунды.

Уилл ожидал этого, но все же сделал еще один прерывистый вдох и позволил ответу осесть между ними, пока не задумываясь о том, что он чувствует по этому поводу.

— Всегда, потому что они тебя как-то обидели? — спросил Уилл, старательно убирая из своего тона какое-либо осуждение.

— Моя терпимость к невежливости с возрастом не улучшилась.

— И ты всегда… берешь какую-нибудь их часть? — Уилл сглотнул, заставляя себя произнести это: — Ешь их?

Ганнибал мгновение помедлил, затем сцепил пальцы на столе.

— Когда это возможно, всегда нужно стараться съесть тех, кто ведет себя грубо.

Это было шокирующе — так мрачно-весело и так типично для Ганнибала, что Уилл не смог сдержать вырвавшийся смешок, даже отстраненно осознавая, насколько дико неуместной была эта реакция.

Но выражение лица Ганнибала снова растаяло при этом звуке, его взгляд скользнул по Уиллу, словно он не совсем мог поверить, что тот реален. Уилл снова почувствовал искушение прекратить. Прежде чем они перейдут мост на сторону, с которой уже не смогут вернуться. Но избегание вопроса, который разделял их со времен Флоренции, не принесет им никакой пользы.

— Ты хочешь, чтобы я убивал вместе с тобой? — прошептал Уилл.

И все в поведении Ганнибала стало жестче — не от гнева, а от отчетливо защитной реакции. Он выпрямил спину, расправил плечи, сложив руки на столе перед собой, и тепло исчезло из его глаз, а губы сжались в тонкую линию — каждое изменение напоминало надевание кольчуги. Несколько недель назад Уилл, возможно, ощетинился бы, увидев эту отстраненную маску. Теперь же у него сжималось сердце, когда он наблюдал, как Ганнибал напрягался и закрывался: словно животное, которое научилось не показывать свой беззащитный живот.

— Да, — ответил Ганнибал, без какой-либо интонации.

Уилл рассеянно кивнул: он уже знал это. Ганнибал с самого начала был последователен и очевиден в этом. И реакция самого Уилла на эти слова также была знакомой — покалывающее позвоночник трепетное волнение, за которым следовало чувство отвращения к самому себе.

Уилл сглотнул, следующий вопрос застрял у него в горле.

— Тебе нужно, чтобы я это делал? — и он даже не был уверен, какой ответ надеется услышать.

Ганнибал задумчиво наклонил голову.

— Было время, когда я бы сказал «да». Спорил бы, что все остальное означало бы отрицание твоей сущности. Предательство самого себя и, как следствие, обесценивание нас.

— Ты больше так не думаешь? — изогнул бровь Уилл.

— Сейчас я верю в это больше, чем прежде, — Уилл затаил дыхание. — Ты чувствуешь себя в своей шкуре комфортнее, чем когда-либо, — взгляд Ганнибала был похож на ласку, жадно скользящую по Уиллу, и его голос стал грубым, когда он пробормотал: — Думаю, сейчас это было бы нечто невероятное — стать свидетелем той дикости, что кипит под твоей кожей.

Уилл не позволял своему разуму вызвать даже расплывчатый образ той сцены, что, как он видел, разворачивалась перед глазами Ганнибала, но все равно вздрогнул. Он отказывался задумываться о причине.

— Но?

Взгляд Ганнибала резко сфокусировался, словно пробудившись от мечтаний, и он установил зрительный контакт с Уиллом, когда его внимание вновь обострилось.

— У меня нет никакого желания диктовать условия, которые оттолкнут тебя, — невысказанное снова повисло в воздухе горечью, оставив их обоих в плену воспоминаний, тревожащих плохо зажившие шрамы. Когда Уилл вернулся в настоящее, он обнаружил, что Ганнибал наблюдает за ним пронзительным взглядом, совершенно не соответствующим мягкости его голоса, когда он выдохнул: — Уилл, я бы хотел тебя в любом случае. Независимо от того, заинтересован ты в исследовании своего потенциала или нет.

Слово «потенциал» зацепило воспоминание, к которому Уилл сейчас редко возвращался, но которое он почти истрепал за те девять одиноких месяцев после освобождения Ганнибала.

Приближалось время выключения света, и Ганнибал — пожалуй, лучше всего было бы сказать «вещал», — о состоянии мира в том бессвязном потоке сознания, который люди обычно приберегают для личных дневников. Уилл всегда чувствовал себя избранным из-за того, что их разговоры были такими непринужденными, без замысла или фильтра — в отличие от всех остальных взаимодействий в жизни Ганнибала. Они постепенно дошли до вопроса человеческой связи: темы, к которой, как подозревал Уилл, Ганнибал часто подталкивал их намеренно. Уилл, как обычно, в основном наблюдал, как умные слова слетают со слегка влажных от слюны губ Ганнибала — мелодичный, властный тембр его голоса был почти медитативным. Он перебивал лишь тогда, когда ему было что сказать по существу. И хотя Уилл до постыдного мало знал о философах, чьи взгляды Ганнибал разносил в пух и прах, его невнятные соображения были встречены с таким восторгом, что Уиллу хотелось стараться не отставать. Ганнибал как раз переключился с темы идентичности и самореализации, когда внезапно выдал сногсшибательную фразу, по-видимому, не осознавая ее впечатляющей силы.

— Никто не может в полной мере познать другого человека, если он его не любит, — заключил Ганнибал, как будто это не было поразительным заявлением, ведь они оба знали, что никто никогда не понимал Уилла лучше. Сердце Уилла бешено заколотилось, когда Ганнибал продолжил: — С этой любовью мы видим потенциал в любимом человеке. Благодаря этой любви мы позволяем нашему возлюбленному увидеть свой потенциал. Если мы выражаем эту любовь, потенциал возлюбленного воплощается в жизнь.

После этого Уилл молчал, обдумывая эти слова, в то время как Ганнибал продолжил вещать. Уилл гадал, почему от них его сердце болело. И почему они казались ему угрозой.

Уилл разрывался, снова услышав это слово. Обещание Ганнибала было несомненно искренним. Он говорил это всерьез. Но это не делало его заявление правдой.

— Я не… — начал Уилл, но раздраженно замолчал, услышав, как дрогнул его голос. — Я не могу делать то, что делает Потрошитель, — выдавил он, голос стал тверже, но слова почему-то все же прозвучали удручающе похоже на мольбу. Уилл мог признать, что не знал предела тому, на что он способен ради Ганнибала. Насколько сильно он готов был исказить свои взгляды, чтобы удержаться за эти отношения. Но охота на человека по какой-то мелочной причине, его потрошение, расчленение и продуманное оформление всего лишнего на кухне: игра с едой — на это Уилл был не способен. Какая-то часть его не переживет этого.

Выражение лица Ганнибала не изменилось, за исключением почти неуловимого напряжения вокруг глаз. Его голос был размеренным, умышленно источающим спокойствие.

— Как я уже сказал, никто тебя об этом не просит, — Уилл попытался сохранить нейтральное выражение лица, но глаза Ганнибала все равно сузились. — Ты мне не веришь?

Уилл разорвал зрительный контакт, наблюдая, как кончики его пальцев рисуют узоры на столе.

— Тебе свойственно давить, — мягко заметил он.

— Ты считаешь пятнадцать лет дистанцирования «давлением»? — голос Ганнибала был напряженным, резким от гнева, который он тщательно сдерживал. Пока что.

Уилл невольно фыркнул.

— Дистанцироваться, при этом ежегодно отправляя мне письма и следя за тем, чтобы твое лицо или твои убийства были разбросаны по всем новостным источникам в округе?

Уилл никогда не выражал этого вслух, даже сознательно не задумывался, преследовало ли постоянное присутствие Ганнибала в СМИ именно эту цель, но он понял, что это правда, как только произнес эти слова. Ему даже не нужно было подтверждение в виде красноречивого молчания Ганнибала.

— Как долго, по-твоему, ты позволишь мне оставаться бездеятельным, продолжать игнорировать мой «потенциал»? Я не убежден, что ты продержишься и месяц.

— Похоже, ты в целом гораздо менее убежден, чем намекал вчера, — голос Ганнибала все еще был отрывистым, а выражение его глаз, становившееся все холоднее по мере того, как говорил Уилл, теперь было практически ледяным. — Ты сказал, что хочешь властвовать над моими чувствами. Почувствовать, как я содрогаюсь вокруг тебя, — и Уилл не пытался бороться с похотью, которая пронзила его, когда ему повторили его же слова. — Но, возможно, я ошибался, истолковывая собственничество как нечто неизменное, — Ганнибал склонил голову, окидывая Уилла задумчивым взглядом. — Или, возможно, я слишком поверил твоим словам. Неужели вчерашний день был просто очередным примером пустых обещаний, данных в пылу страсти?

Гнев вспыхнул, и взгляд Уилла стал жестким.

— Не смей. Ты знаешь, что я говорил всерьез.

Холодный взгляд Ганнибала пробежал по Уиллу.

— Знаю? — пробормотал он, и от этого тихого вопроса у Уилла сжалось сердце. Он видел, что Ганнибал сейчас лишь наполовину участвует в разговоре, в то время как шестеренки его разума опасно вращаются. — Если ты проводишь эту черту вокруг своей жестокости, Уилл, и считаешь, что я не способен ее соблюдать, то что же нам остается? Кроме того, что было всегда?

У Уилла не было иного ответа на этот вопрос, кроме сжимающей его грудь потребности.

— Я уверен в этом — в нас, — Уилл попытался произнести это слово, обнаружив, что оно вырвалось неловко после столь долгого избегания, — больше, чем когда-либо в чем-либо другом.

— В такой полной нерешительности жизни, как твоя, я не уверен, что это заверение имеет большой вес, — тон Ганнибала был колким, но в нем чувствовались скрытые смирение и боль, от которых Уилл чувствовал подступающую к горлу панику.

Не задумываясь, он протянул руку через стол, схватил ладонь Ганнибала и поймал его взгляд, открывая душу так, как не осмеливался никогда прежде, и заставляя Ганнибала смотреть.

— Для меня нет пути назад, — он говорил медленно, обдуманно, словно выхватывая каждое слово из воздуха и вдавливая обещание в грудь Ганнибала. — И я не хочу, чтобы он был.

Это было самое правдивое, что он мог сказать. Но выражение лица Ганнибала в ответ не расслабилось: его глаза оставались упрямо непроницаемыми — и это вызывало у Уилла негодование после всего, что они пережили. И внезапно у него не осталось сил биться головой о каменную маску Ганнибала, вслепую пытаясь разрешить конфликт, бушующий за этим тщательно бесстрастным выражением. Уилл провел руками по лицу, застонав от раздражения во влажные ладони.

— У нас есть время, чтобы все это уладить.

— Время никогда не было для нас проблемой, Уилл. Слишком много мы потратили впустую.

— Давай сперва закончим это, — голос Уилла повысился, перекрывая слова Ганнибала: грубо, но необходимо. — Дай мне вытащить тебя отсюда, — голос Уилла снова слегка дрогнул, и он позволил этому произойти. — А затем мы сможем поговорить об… остальном.

Взгляд Ганнибала долгое мгновение скользил по лицу Уилла. Слишком долгое, осознал Уилл. Это было пугающе подобно тому, что он запечатлевал его в памяти. И по спине Уилла пробежал ледяной ужас, когда тот пробормотал:

— Как пожелаешь.

Вскоре после этого визит подошел к концу: оба понимали, что сказали более чем достаточно за один день. Но эти два слова все еще не давали Уиллу покоя всю дорогу до машины. Он не мог отделаться от ощущения, что они прозвучали как прощание.

***

Уилл подъехал к зданию суда за час до открытия и сидел в машине с включенным отоплением и выключенным радио, высматривая на дороге автобус для перевозки заключенных. Он нервничал, и кофе не помогал, но после ночи, проведенной в ворочании, переворачивании и бросании испепеляющего взгляда на будильник, он был необходим. Уиллу нужно было снова увидеть Ганнибала. Ему нужно было убедить себя, что он просто вообразил горе в выражении лица Ганнибала, когда охранник выводил Уилла. Но у него по жизни получалось так, что его тщательно продуманные планы катились к черту: Уилл снова увидел Ганнибала лишь за несколько минут до того, как тот должен был давать показания.

Когда Ганнибал появился в поле зрения, в окружении охранников, держащих его за скованные наручниками руки, он встретился взглядом с Уиллом — прием был прохладнее, чем Уилл надеялся, но в нем не было и следа того опустошения, проблеск которого он заметил накануне вечером. Уилл успокоил себя мыслью, что его перегруженный разум вообразил это, или же спроецировал. Но, прежде чем он успел должным образом изучить Ганнибала, секретарь суда огласил рассматриваемое дело.

— Защита вызывает доктора Ганнибала Лектера, — объявил Уилл.

Ганнибал застегнул пиджак и подошел к свидетельской трибуне — настолько непринужденно элегантный и уверенный в себе, что это заставило бы Чилтона расплакаться от зависти.

Когда Уилл дошел до нужной позиции перед присяжными, он встретил ровный взгляд Ганнибала и в последний раз попытался найти в нем хоть какой-то признак беспокойства, обнаружив, что тот по-прежнему стоически спокоен. Поэтому Уилл сделал глубокий вдох и начал:

— Доктор Лектер, не могли бы вы рассказать нам, как вы оказались в доме Мейсона Верджера в ночь его смерти?

Прежде чем ответить, Ганнибал мгновение помедлил.

— Мистер Верджер связался со мной накануне с просьбой о встрече. Он хотел обсудить свою сестру.

— И что произошло, когда вы приехали?

— Мне сразу стало ясно, что он нестабилен. Заметно расстроенный, беспокойный. И в ярости на меня за совет, который я дал Марго.

Уилл кивнул, направляясь к скамье присяжных.

— Что вы помните об этой встрече?

— К сожалению, очень мало. Одно из последних воспоминаний — это как Мейсон размахивал ножом. Он сказал, что планирует меня порезать. Убить. Остальное — мешанина образов, эмоций, которые вне контекста мало что значат. Но я помню, что видел его тело, покрытое кровью.

— И почему вы не вызвали полицию?

— Когда я оправился от шока настолько, чтобы хоть что-то сделать, он уже был мертв. И признаюсь, я был в ужасе.

— Что вы сделали?

Ганнибал опустил глаза в притворном стыде — это показалось Уиллу до смешного чрезмерным, но он видел, что присяжные восприняли это проявление хорошо.

— Мне… мне трудно это принять, но… я сбежал. Я оставил его тело, чтобы кто-то нашел его позже.

— Вы не взяли с собой нож? Не попытались его спрятать? — это был один из немногих положительных моментов в поведении Ганнибала после случившегося, и Уилл позаботился о том, чтобы присяжные это запомнили.

— Я был не в состоянии для предусмотрительности или стратегии. Я не пытался скрыть произошедшее. Откровенно говоря, мне повезло, что я благополучно добрался домой, не попав в аварию: я помню, как сильно у меня дрожали руки.

— Успели домой к званому ужину? — первым делом Уилл затронул тему вечеринки, надеясь, что это сорвет планы стороны обвинения, если они попытаются надавить на этот момент во время перекрестного допроса.

— Я ничего не помню о той ночи после возвращения домой, кроме ощущения, что я проживаю кошмар наяву. Впоследствии мне рассказывали о событиях того вечера, и ничего из этого не прозвучало знакомо. Следующее, что я помню ясно, после того как Мейсон угрожал мне ножом, — это когда в мой дом ворвалась полиция и заставила меня встать на колени.

Уилл кивнул.

— Доктор Лектер, вы считаете, что действовали в порядке самообороны, когда убили Мейсона Верджера?

Менее опытный лжец мог бы сразу же ответить пылким «да», но притворяться невинным было любимым времяпровождением Ганнибала. Вместо этого он сделал паузу, и это краткое колебание выглядело как задумчивость — правдоподобно.

— Я знаю, что Мейсон намеревался убить меня. Мне было известно, на что он был способен, и, откровенно говоря, убийство было наименее пугающим вариантом. Я могу не помнить подробностей, но знаю, что все произошло из-за этого вполне обоснованного страха.

Уилл не улыбнулся, но встретил взгляд Ганнибала с ободряющим кивком.

— Больше вопросов нет, ваша честь.

Анджела вскочила на ноги и подошла к Ганнибалу еще до того, как Уилл успел выйти из процессуальной зоны.

Она остановилась в нескольких шагах от свидетельской трибуны, окинув Ганнибала взглядом, и если ее пристальное внимание было направлено на то, чтобы встревожить его, то она плохо разбиралась в людях. Ганнибал просто смотрел в ответ с почти скучающим выражением лица.

— Я осознаю деликатность этой темы, но я хотела бы поговорить с вами о том, что случилось с вашей сестрой.

Краем глаза Уилл увидел улыбку Беверли, когда Анджела начала именно так, как он и предполагал.

— Вы, конечно, можете. К сожалению, я очень мало что помню об этом времени.

— Так же, как вы очень мало помните о том, что случилось с Мейсоном Верджером? — Беверли ухмыльнулась, глядя на стол, когда Анджела почти дословно произносила очередную строчку из сценария Уилла.

— Мозг вынослив. И практичен. Он отсекает гангренозные воспоминания, чтобы болезнь не распространилась на все тело, — Уилл мысленно закатил глаза. Конечно, формулировки Ганнибала становились все более претенциозными по мере увеличения аудитории.

— Что же вы помните?

Ганнибал долго молчал — гораздо дольше, чем во время их репетиции.

— Я помню, как хоронил свою сестру, — ответил он, и Уилл почувствовал, как улыбка Беверли дрогнула от перемены в его ответе. Но Уилл не смотрел на нее. Его взгляд был прикован к Ганнибалу, сердце замерло где-то в горле, когда он медленно осознал, что предчувствие, терзавшее его сознание всю ночь, было предвестником этого момента и всего, что последует за ним. — Я помню, как солнце двигалось по небу. Земля была промерзшей, и каждый раз, когда лопата вонзалась в землю, рукоятка дрожала, словно ударялась о твердый лед. Были уже почти сумерки, когда я закончил засыпать ее могилу, и я оставался снаружи, пока не наступил глубокий холод, глядя на ее безымянную могилу, пока не перестал чувствовать руки и ноги.

После этого рассказа воцарилась тяжелая тишина. Но в конце концов Анджела тихо заметила:

— Это слишком яркое воспоминание, чтобы быть единственным, — она подошла к адвокатскому столу и оперлась на него. — А как насчет тех, кто убил ее? Где они были в это время?

Это был очевидный следующий вопрос — Ганнибал, должно быть, ожидал его. Но он все же немного помедлил, якобы задумавшись, и Уилл знал — несмотря на то, что они много раз повторяли этот момент во время тренировки перекрестного допроса, — что Ганнибал не собирался говорить, что ничего не помнит.

— Они меня не прерывали и не вмешивались. Полагаю, их уже не было, — хмурое выражение лица Уилла усилилось, когда его разум, пробираясь сквозь лазейку, только что созданную Ганнибалом, начал просчитывать, как дальше будут развиваться этот отклонившийся от курса допрос.

— Их уже не было? Вы имеете в виду, что они были убиты?

— На этом суде я впервые услышал об их судьбе.

Анджела долгое мгновение смотрела на Ганнибала, а затем снова начала расхаживать.

— Доктор Лектер, не могли бы вы мне кое-что объяснить? Этих мужчин убили топориком и кухонным ножом в хижине, в которой вы все жили — где было найдено погребенное тело вашей сестры, по-видимому, после того, как вы его захоронили. Вы утверждаете, что были там, когда они погибли, но каким-то образом пережили их? Единственный выживший после той резни, что с ними произошла. Вы можете это объяснить?

— Боюсь, что не могу.

Анджела кивнула:

— Хорошо, что ж, учитывая, как мало вы помните, — и ее тон ясно давал понять, что она на это не купилась, — можете ли вы действительно утверждать, что не причастны к тому, что с ними сделали?

Ганнибал наклонил голову, и Уилл затаил дыхание.

— Я не представляю себя способным на такое насилие, — Ганнибал опустил взгляд на свои руки, — но вы правы. Я не знаю, что произошло и какую роль в этом я мог сыграть, — Уилл ощутил, как Беверли рядом с ним замерла: замешательство наконец переросло в панику. И Уилл почувствовал, что после этого во всем зале стало тише. Появлялось медленное осознание, что происходит нечто неожиданное. Нечто значимое.

Анджела явно не ожидала, что он расскажет так много. Она взглянула на свои записи, чтобы выиграть время и перестроить линию допроса.

— А как насчет Нового Орлеана? Вы чувствовали себя обязанным защищать свою тетю?

— Да. Она была мне очень дорога, — легко ответил Ганнибал.

— Она напоминала вам вашу сестру?

Ганнибал снова откинулся на спинку стула, словно обдумывая свои следующие слова, но от всего этого веяло фальшью.

— До сих пор я бы и не подумал о возможности связи между ними. Они были очень разными.

— А теперь?

— Теперь я помню ярость, которую испытывал, когда причинил боль тому человеку. Как отчаянно я хотел видеть его страдания. Это было… несоразмерно. Иррационально. Так что да, возможно, моя история повлияла на мои действия. В конце концов, прошлое часто является прологом.

Анджела снова помедлила, пораженная откровенностью Ганнибала.

— Вы хотите сказать, что к попытке убить того человека в Новом Орлеане отчасти вас подтолкнуло то, что случилось с вашей сестрой? — подытожила она.

Ганнибал кивнул, давая ей именно то, что она хотела.

— Если бы я был своим собственным пациентом, я бы подумал, что это возможно. Даже вероятно.

— И все же вы утверждаете, что не были способны убить людей, убивших вашу сестру?

Глаза Ганнибала потемнели, когда его взгляд встретился с взглядом Анджелы.

— Думаю, я сказал, что не уверен, на что способен.

Тихую угрозу в голосе Ганнибала было бы трудно объяснить любому, кто не был ее свидетелем. Она была тонкой и мимолетной, задуманной с целью заставить вас усомниться в себе — и исчезала к тому моменту, когда вы догадывались вернуться к этому еще раз. Но чувство неправильности оставалось с вами: словно холод, пронесшийся по комнате так быстро, что вы помните его только по поднявшимся волоскам на затылке, по мурашкам, пробежавшим по коже. Никто не смог бы выразить, почему в эти несколько секунд они боялись обаятельного, состоятельного доктора, но Уилл чувствовал, как комната наклонилась на своей оси. Он задрожал, когда всеобщее беспокойство начало давить на него, словно липнущая к спине влажная рубашка.

Анджела помолчала, снова глядя на свои записи, но взгляд Уилла был прикован к присяжным. Реакции были разными. Некоторые хмурились, некоторые отводили взгляд. Часть с виду вообще никак не реагировала, но Уилл все же уловил почти неприметную перемену в выражении лиц каждого из них, почувствовал, как меняется ландшафт этого дела.

— А как насчет Марго Верджер? Она была вам небезразлична?

— Мне небезразличны все мои пациенты.

— Все ваши пациенты пережили те ужасы, что вынесла Марго?

— Нет. К сожалению, это лишь один из многих аспектов, в которых Марго исключительна.

— Вы когда-нибудь хотели причинить боль Мейсону за то, что он с ней сделал?

Пальцы Уилла запутались в свободной ткани брюк, и он едва сдерживался, чтобы не издать ни звука, его губы неумышленно произносили слова, которые Ганнибалу нужно было сказать. К сожалению, Ганнибал ни разу не посмотрел на Уилла с начала перекрестного допроса.

— Думаю, любой, кто знал бы то, что я знаю о Мейсоне, пожелал бы ему зла.

Беверли смотрела на стол, но на этом ответе закрыла глаза.

— Но никто другой не перерезал ему горло в действительности.

— Нет. Не перерезал, — и в голосе Ганнибала не звучала гордость, но в интонации определенно чувствовалось нечто вроде удовлетворения. Стулья в ложе присяжных заскрипели, когда они заерзали — неожиданно громкий звук в тишине зала.

— В ту ночь вы искали там возмездия? — спросила Анджела. Это был вопрос, который в обычных обстоятельствах никогда не слетел бы с губ адвоката. Ни один здравомыслящий подсудимый не признался бы в этом. Сам факт, что она удосужилась задать этот вопрос, говорил о том, насколько плохо все идет.

К счастью, Ганнибал наконец проявил хоть каплю самосохранения.

— Я уже объяснил, что Мейсон пригласил меня, чтобы поговорить о Марго.

— Часто ли члены семей бывших пациентов так поступают?

— Это было впервые, — сдержанно улыбнулся Ганнибал.

— И вы считаете, что идти было уместно?

Ганнибал стряхнул невидимую ворсинку с брюк — нервный жест, имитированный исключительно для эффекта. Уилл был уверен, что все идет именно так, как задумал Ганнибал.

— Вероятно, нет.

— Тогда зачем вы пошли?

Ганнибал встретил жесткий взгляд Анджелы.

— Я хотел встретиться с ним хотя бы раз. Персонифицировать эту жестокость.

— Вы планировали навредить Мейсону Верджеру, когда пошли туда? — спросила Анджела обманчиво мягким голосом.

После этого вопроса последовала самая продолжительная пауза, пока Ганнибал изображал раздираемого противоречиями человека, опустив взгляд на руки в фальшивой нерешительности. Ему удалось сделать свой голос убедительно хриплым, когда он наконец пробормотал:

— Полагаю… полагаю, какая-то часть меня планировала.

Можно было услышать, как упала булавка, и Уилл действительно услышал то, что, как он предположил, было звуком падения чего-то из рук Джимми Прайса прямо позади него.

Воцарившаяся в зале напряженная тишина была нарушена, когда Анджела откашлялась, ее голос был приглушенным, когда она продолжила — словно не желая спугнуть Ганнибала, чтобы он не замолчал:

— Вы все еще утверждаете, что действовали в порядке самообороны?

Ганнибал отрывисто кивнул: слишком рьяно, что придало его следующим словам оттенок неискренности.

— Да. Я пытался убежать. Он приставил нож к моему горлу. Одолел меня…

— Я думала, вы сказали, что ничего не помните, — резко перебила Анджела.

Ганнибал не ответил, намеренно создавая впечатление, что его поймали на неуклюжей лжи.

— Он вас одолел? Вы, должно быть, на сколько, на четыре дюйма выше и на тридцать фунтов тяжелее Мейсона Верджера?

— Знаю, я не могу объяснить, как он взял верх надо мной.

— А можете объяснить, почему единственным вашим вариантом было подойти к нему сзади и перерезать ему горло?

Ганнибал опустил подбородок на грудь, несчастно покачав головой для пущего эффекта.

— Я не помню — может, это было не сзади? — тихо предположил он.

Анджела развернулась на каблуках и подошла к адвокатскому столу, где у нее наготове был отчет судмедэксперта, и, взмахнув им, спросила:

— Вы помните показания судмедэксперта?

— Да.

— А помните ли вы ее вывод о том, что, учитывая глубину и угол раны, вероятность нанесения удара каким-либо иным способом, кроме сзади, была настолько ничтожно мала, что она исключила такую возможность? Вы помните, как она говорила об этом на трибуне, верно?

— Да.

— И все же, после того как вы заявили, что ничего не помните, а затем признали, что помните, вы просите нас поверить в невозможный сценарий, это также верно?

— Жаль, что у меня нет более удовлетворительных ответов.

— С этим все согласятся, доктор Лектер, — фыркнула Анджела.

— Протестую, — голос Беверли был настолько тонким, что его почти не было слышно.