Chapter 4 (1/2)

Уилла освободили спустя почти девять месяцев с того дня. Ему было больше восемнадцати, поэтому присутствие отца не было обязательным, так что его там и не было. Уилл лениво задался вопросом, увидит ли он когда-нибудь этого человека снова. Все, что у него было, когда он вышел из тюремных ворот — это одежда, деньги, с которыми он прибыл, и проездной на автобус, любезно предоставленный Департаментом исправительных учреждений Луизианы. Автобус, когда он наконец пришел, был почти пустым в такой дали от города, что дало Уиллу время спокойно подумать.

И мысли его неумолимо возвращались к Ганнибалу Лектеру. Ганнибал все больше казался ему горячечным бредом или чем-то, что его гиперактивное воображение придумало, чтобы предотвратить разъедающее одиночество заточения. Он так часто возвращался к каждой секунде их совместно проведенного времени, что воспоминания стали казаться ему грезами. Уилл не мог поверить, что хоть один из этих моментов единения был настолько же волнующим, каким он его помнил, проигрывая их на повторе месяцами — и каждый новый раз истощал их таким образом, что они становились потрепанными и покрытыми блеском фантазии. Даже бодрствуя, глядя на теперь уже смятое письмо — запах самого юноши давно поблек, но оно все же оставалось неоспоримой связью с тем, что они разделили — он ловил себя на вопросах, сомнениях. Ганнибал был реален, его привязанность к Уиллу была — по крайней мере какое-то время — подлинной, но это не означало, что она будет продолжительной.

Как только Уилл вышел из автобуса в Новом Орлеане, он тут же сел на другой автобус, направлявшийся на север, оставив Луизиану позади и не собираясь возвращаться. Было уже поздно — или рано, в зависимости от того, как посмотреть, — когда Уилл подъехал к автобусной станции в Вирджиния-Бич. У него не было ни достаточного количества денег, ни плана действий, но все же ему хватало, чтобы продержаться до тех пор, пока он не найдет работу. Все, что он умел, — это чинить лодочные моторы, поэтому он этим и занимался, испытывая невольную благодарность за этот урок, полученный от отца. Это было бездумное занятие, что было хорошо, потому что мысли Уилла почти всегда были где-то далеко.

Записка от Ганнибала занимала почетное место на пластиковом журнальном столике в его однокомнатной квартире. Уилл смотрел на нее каждое утро, когда пил кофе еще до восхода солнца. Он поглядывал на нее краем глаза, потягивая пиво и смотря вечерние новости. Прошло три месяца. А затем, в пятницу утром, без особой на то причины, Уилл сел писать письмо Ганнибалу.

«Дорогой Ганнибал,

Я теперь живу в Вирджинии».

Написав это, Уилл на двадцать минут замялся — сказать надо было и слишком много, и слишком мало одновременно. В конце концов, лишь чтобы изложить что-то на бумаге, он выбрал простоту и честность.

«Я хотел бы увидеть снова тебя, если это возможно».

Это было правдой, но Уилл не мог вообразить себе, как это будет. Он пытался представить, как появляется в парижском особняке Ганнибала, неуклюже продираясь сквозь ужин из четырех блюд, используя не те вилки или ложки, а элегантные тетя и дядя Ганнибала оглядывают Уилла с озадаченной насмешкой. Или, может быть, еще хуже: Ганнибал здесь, в Вирджинии, одетый с иголочки — как, по мнению Уилла, и было бы, — сидит за выдвижной стойкой в кухоньке Уилла, ожидая один из его обычных ужинов из микроволновки; навещает Уилла в закопченных доках, где сырость и грязь уничтожают подол его брюк. Уилл уже понимал, что в реальном мире между ними нет золотой середины — нет места, где они вместе имели бы смысл. Снова увидеть Ганнибала казалось невозможным, но и было необходимо, поэтому Уилл оставил написанное как есть.

Он снова замешкался, ладонь вспотела, и хватка на ручке соскользнула — он не был уверен, что еще сможет сказать после столь долгой разлуки. В течение года, прошедшего с момента их расставания, Уилл проводил свои праздные дни в неизменном обществе Ганнибала, выстраивая залы, комнаты и камеры своего разума с Ганнибалом рядом, болтая, как всегда, обо всем и ни о чем одновременно. Он видел Ганнибала и по ночам, но тогда они разговаривали гораздо меньше. Было то, над чем Уилл смеялся с жившим в его голове образом Ганнибала, были признания, стонами произнесенные в темноте его комнаты одинокими ночами, и которые ему нестерпимо хотелось сказать этому юноше. Но он знал, что не станет этого делать. В конце концов, он снова остановился на простых истинах.

«Я скучаю по тебе.

Твой,

Уилл»

Подписавшись, он просмотрел послание. Три строчки, едва ли письмо, но он уже знал, что это лучшее, что он мог написать. Он вложил сложенный листок в конверт с маркой, аккуратно написал адрес, который запомнил еще несколько месяцев назад, и указал обратный адрес — абонентский ящик в городе, оптимистично надеясь, что в этой паршивой студии он ненадолго. Он сунул письмо в ближайший почтовый ящик, прежде чем успел одуматься. Затем Уилл стал ждать.

Он не ожидал получить ответ по крайней мере месяц, учитывая необходимость международной пересылки, но по мере того, как второй месяц подходил к концу, а вестей от Ганнибала все не было, в его груди поселилось беспокойство, которое становилось все тяжелее по мере того, как месяцы тянулись в молчании. На отметке в полгода Уилл устроился с бутылкой виски и заставил себя принять истину, которой он отказывался смотреть в глаза. Ганнибал никогда не ответит. Возможно, Уилл был для него способом скоротать время в ужасном месте, но, если рассматривать все более реалистично, Ганнибал тогда говорил искренне. Он был всего лишь гребаным ребенком. И как только он вернулся к своей очаровательной жизни в европейской роскоши, идея действительно поддерживать связь со странным парнем из Луизианы, которого он встретил в тюрьме, потеряла часть своего блеска. Что бы это ни было, Ганнибал двинулся дальше. И когда Уилл оглядел себя, окинув взглядом монотонное существование, в которое он погрузился после освобождения — полупустая бутылка дешевого виски на кухонном столе, руки, обхватывающие кружку, болезненно сухие и испачканные маслом после дней, проведенных по локоть в лодочных моторах, каждая деталь одежды покрыта несмываемыми пятнами грязи, бензина и белой коркой засохшей морской воды, — он осознал, что живет в каком-то гнетущем воспроизведении единственной жизни, которую он когда-либо знал. Кривое зеркало неприкаянности его отца, в ожидании, что Ганнибал снова добавит в его мир красок — как он делал прежде. Но Ганнибал не придет. Уиллу нужно было сделать это самому или признать правоту всех, кто когда-либо считал, что с ним что-то не так.

Он записался на двухгодичную программу обучения, а через год перевелся в четырехгодичный колледж. Он сократил часы работы в доках, но все равно сумел накопить приличную сумму. Уилл был почти чрезмерно бережлив. Он никогда не позволял себе задумываться о том, почему так усердно копит, на что именно — точно так же, как не позволял себе задумываться о том, почему иногда поглядывает на билеты в Париж или почему, когда пришло время выбирать основные предметы, он остановился на судебной психологии и классической литературе.

Он все еще периодически проверял почтовый ящик, в основном чтобы расчистить гору накопившихся рекламных листовок. Первые несколько раз, поворачивая ключ, он невольно затаивал дыхание, но после того, как шесть месяцев разочарований превратились в полтора года, он отбросил последние надежды. Поэтому его сердце чуть не остановилось, когда в середине третьего года он обнаружил в смеси купонов и каталогов письмо. Уилл замер, как только узнал характерный почерк Ганнибала на конверте, пробегая взглядом по плотной бумаге и рассеянно отмечая, что обратный адрес был не в Париже, а во Флоренции, Италия. Но большая часть его сил уходила на то, чтобы замедлить бешено колотящееся сердце и успокоить дрожащие пальцы, чтобы вставить ключ в замок зажигания и повернуть его. Вернувшись домой, он рухнул на диван и подрагивающими руками разорвал конверт — не так аккуратно, как ему бы хотелось.

«Мой дорогой Уилл,

Не могу передать, что я чувствовал, читая твое письмо, зная, что оно так долго оставалось без ответа. Вскоре после возвращения я уехал из Парижа в Италию и не имел возможности сообщить тебе свой новый адрес. Следующие четыре года я буду изучать медицину во Флоренции. Мой дядя отложил твое письмо, не понимая его значимости, а я увидел его только вернувшись в Париж. Зная тебя, Уилл, мне страшно представить, куда зашел твой разум, столкнувшись с моим продолжительным молчанием. Надеюсь, это письмо пришло не слишком поздно, ведь сожаление, которое я испытал бы, став причиной раскола между нами, безмерно. Просто знай, что я скучал по тебе более пылко, чем ты можешь себе представить, ты всегда в моих мыслях, и, несмотря на краткость, каждое слово твоего письма было бальзамом на боль, что я испытывал с момента нашего расставания.

Ничто не принесло бы мне большей отрады, чем снова увидеть твое лицо, а увидеть его здесь, в Италии, как я когда-то обещал, было бы неизмеримым удовольствием. Если проблема в стоимости, я с радостью вышлю тебе билет, чтобы ты мог приехать как можно скорее.

С нетерпением жду возможности услышать твой голос за пределами моего разума, Уилл, и узнать все, что произошло за время моего отсутствия.

Всегда твой,

Ганнибал»

Уилл с замирающим сердцем перечитал письмо пять раз, прежде чем наконец осторожно бросил его обратно на журнальный столик и откинулся на подушки дивана, закрыв лицо руками. Это казалось сюрреалистичным, несбыточной мечтой, которую Уилл тщетно носил в потаенных уголках своего сердца, даже когда его мысли устремились в будущее без Ганнибала. Он сел и схватил письмо, перечитав его еще раз, руки все еще дрожали от нерастраченного адреналина. Уилл осознал, что уже много лет не чувствовал такого волнения — он словно вновь перенесся в тот мучительный момент, когда он прижимал к лицу записку Ганнибала, будто это был ключ к выживанию. Теперь ему было труднее думать о том, каким он был, когда они с Ганнибалом познакомились — насколько хрупким был тот юноша.

Взглянув на открытый конверт, он увидел, что письмо было отправлено шесть месяцев назад. Уилл ожидал, что эта дата повергнет его в панику, что он почувствует непреодолимый порыв ответить, чтобы не было упущено еще больше времени, но что-то его удержало. Если он снова увидит Ганнибала, он не хотел чувствовать себя тем дерганым, испуганным подростком, которого тот помнил. Он не хотел, чтобы Ганнибал снова стал его спасителем от одиночества или каким-то неприкасаемым идеалом. Он хотел — нуждался в этом — встретиться с ним на равных. Что-то подсказывало ему, что иначе он не переживет Ганнибала.

Поэтому, прочитав письмо в последний раз, Уилл аккуратно убрал его в ящик стола и лег спать. Он окончил колледж, но не утруждал себя дружбой или поиском кого-то, кто мог бы согреть его постель, несмотря на периодические предложения обоих вариантов. Он работал в доках каждую свободную минуту и копил каждый пенни. Спустя полтора года после получения письма Ганнибала Уилл с отличием окончил учебу. А на следующий день после выпуска, в то время как все остальные собирались на ужины с семьями, паковали вещи в общежитии, выпивали с друзьями перед тем, как их пути разойдутся, Уилл садился на самолет в Италию.

***

Бродить по улицам Флоренции было все равно что листать альбом Ганнибала. Уилл ориентировался в извилистых улочках с незаслуженной легкостью — каждый новый вид вызывал вспышку узнавания и ностальгии. И он понимал, почему Флоренция была излюбленным объектом рисования Ганнибала: Уилл никогда не бывал в столь неумолимо прекрасном месте. Он провел в Италии неделю, во Флоренции — три дня, но старательно избегал мест рядом с домом Ганнибала или медицинским колледжем, убеждая себя, что нет ничего трусливого в том, чтобы немного побыть туристом. Но на четвертый день он перестал откладывать неизбежное.

Его волосы были свежеподстрижены, лицо гладко выбрито, и он одевался с большей тщательностью, чем когда-либо в жизни. Глядя в зеркало, расположенное у входа в отель, он мог признать, что наконец-то стал выглядеть лучше. Его лицо, которое когда-то казалось Уиллу изможденным, теперь настолько округлилось, что скулы и выразительная линия челюсти стали достоинством, а не признаком слабого здоровья. Он по-прежнему был стройным, каким, как он полагал, всегда и будет, но теперь, благодаря годам работы в порту, на теле появился слой мышц. С легкой улыбкой и успокаивающим вздохом, Уилл покинул свой номер.

У Уилла был адрес Ганнибала, или, по крайней мере, тот, что был актуален несколько лет назад, но ему нужно было увидеть Ганнибала до того, как увидят его самого, поэтому Уилл решил подождать на площади между университетом и домом Ганнибала. Он нашел небольшое кафе со столиками на открытом воздухе и устроился там с чашкой эспрессо. К тому времени, как он наконец заметил знакомую фигуру Ганнибала, выходящего из-за угла, он уже давно перешел на воду и завтрак.

По какой-то причине, хотя Уилл и значительно изменился с момента их последней встречи, он не был как следует подготовлен к виду повзрослевшего Ганнибала. Если Уилл дорос до своей внешности, то Ганнибал расцвел, превратившись в нечто столь классически прекрасное, что, казалось, был рожден для прогулок среди шедевров и изысканной обстановки Флоренции. Он сиял так ярко, что на него было почти трудно смотреть, но и невозможно было отвести взгляд. Его грудь и руки стали мощнее, а талия сузилась, сформировавшись в такое телосложение, от которого у Уилла сжался желудок. Уилл был прав, предполагая, что Ганнибал будет хорошо одеваться в реальном мире. На нем были темные облегающие брюки и идеально отглаженная белая рубашка на пуговицах, подчеркивающая бронзовый оттенок его кожи. В руке он нес мягкий на вид кожаный портфель, явно ручной работы, с гравировкой «Г.Л.» в нижнем углу. Как и тот юноша, которого Уилл знал, Ганнибал нес свое богатство без показательности и хвастовства, но с утонченностью и вкусом человека, которому не нужно ничего доказывать. Его волосы выгорели от долгого пребывания на солнце, и золото в его глазах сияло еще ярче. Он был воплощением красоты во всех отношениях. Как и идущая рядом с ним женщина.

У нее были ниспадающие черные локоны, переливающиеся на солнце, оливковая кожа и шоколадные глаза. Она улыбалась сказанному Ганнибалом, который в ответ смотрел на нее с явной теплотой и весельем. Когда он закончил, она запрокинула голову в гортанном смехе — не чопорном или величественном, а неприкрыто искреннем, — и улыбка Ганнибала стала ярче. Когда она повернулась к нему, он поймал прядь ее волос, упавшую ей на лицо, и заправил ее за ухо жестом, который словно украли из памяти Уилла — тем самым, к которому он возвращался чаще всего. Но в то время, как Уилл застывал, словно олень в свете фар, сбитый с толку даже таким невинным прикосновением, эта женщина точно знала, как реагировать. Она поймала руку Ганнибала обеими своими, прежде чем тот успел забрать ее, нежно поцеловала костяшки его пальцев, а затем, подавшись вперед, быстро поцеловала его в губы. Все это она делала словно по мышечной памяти — будто их легкая близость уже стала привычным делом. Она продолжала держать его за руку, а он поменял положение так, чтобы они шли, держа ладони друг друга.

Они приблизились к другому концу площади, исчезая из виду, но Уилл уже знал, что ничего не будет говорить. Он чувствовал себя вуайеристом, неприглядным напоминанием о темных днях, которые Ганнибал давно оставил в прошлом. На Уилле был самый дорогой предмет одежды, который у него когда-либо был. Костюм, который он приобрел, когда приземлился в Милане. Примерка была невыносимо неловкой, но Уилл стиснул зубы и вынес ее, представляя себе одобрительную улыбку, которая появится на лице Ганнибала, когда тот увидит его. Теперь же он чувствовал себя дураком. Словно ребенок, играющий в переодевание, напуская на себя важный вид. Он был вымыт и ухожен лучше, чем когда-либо, но глядя на них, он чувствовал себя неряшливым, словно его взгляд оставлял жирные пятна на безупречно чистой рубашке Ганнибала. Когда Ганнибал рассмеялся чему-то, сказанному женщиной, и свернул в переулок, скрывшись из виду, Уилл откинулся на спинку стула, тяжело дыша. Затем он подал знак официанту, оплатил счет и отправился на улицы Флоренции.

***

Возвращаясь в отель и удаляясь от Ганнибала, Уилл чувствовал себя оцепеневшим. Когда он вышел с площади, у него было такое чувство, будто он бросил горсть земли на уже опущенный гроб — первый шаг к принятию прощания, которое он бы никогда не выбрал. Город, как он отстраненно заметил, потерял большую часть своего блеска — невозможно было не смотреть на него глазами Ганнибала, которые, как он осознал, и были частью его первоначальной привлекательности. Теперь смотреть было больно. Остаток дня он провел, запершись в своем отельном номере, распивая пару бутылок дешевого красного из какого-то магазинчика на углу, которое все же было лучшим вином, которое он когда-либо пробовал.

В какой-то момент, сделав большой глоток из второй бутылки за вечер, Уилл, будучи пьяным, забронировал билет домой. Он стоил астрономически дорого, предполагал две пересадки и смену аэропорта в Чикаго, и даже при всем при этом ближайший рейс, который он смог найти, был через два дня. Это казалось сюрреалистичным и невыносимым — действительно сесть на рейс, увозящий его от Ганнибала, после того как Уилл так глупо мысленно построил свою жизнь с ним — но иного пути не было. Он рухнул на кровать с бутылкой в руке, прикрыв глаза, борясь с роившимися в его голове плаксивыми мыслями, умоляя сон заявить на него свои права.

Когда назавтра Уилл проснулся поздним утром, его номер пропах застоявшимся кьянти и потом, и он не мог выносить эту вонь. Он распахнул окна и двери на балкон — город уже проснулся и ожил, и, как ни странно, один вид бурлящей жизни немного облегчил тяжесть в груди. Поддавшись прихоти, Уилл переоделся в костюм — он предполагал, что не сможет выносить его вида, когда вернется в Штаты — и побрел в кафе на берегу реки.

Похоже, это место было излюбленным среди местных жителей, сидящих там и читавших или болтавших по-итальянски. Мужчина напротив Уилла лениво листал газету и потягивал нечто, что явно не было кофе. Уилл находился достаточно близко, чтобы учуять сигаретный дым, пока тот хрипло смеялся над статьей — совершенно непринужденно. Уилл почувствовал, как его губы тронула улыбка, но она исчезла, когда мужчина встряхнул газету, и Уилл увидел фотографию на первой полосе.

Он никогда не видел ничего столь чудовищного и захватывающего дух. Тела. Поставленные в позы, которые выглядели как жуткая дань уважения картине, которую Уилл видел всего несколько дней назад в Уффици. Они были одеты, но не для того, чтобы скрыть или замаскировать смерть. Костюмы возвышали ее, подчеркивали ее внутреннюю красоту в холодной неподвижности. В постановке была поразительная жестокость, ошеломляющее пренебрежение к жизням, принесенным в жертву ради произведения искусства, но в то же время и уважение к самой смерти — к инструментам, которыми эти тела могли стать лишь в смерти. И благоговение перед гротескным шедевром, которому послужила их резня.

Это убийство, как Уилл мог определить по синякам и неровности некоторых надрезов, не было искусным. Пока нет. Но это была ранняя попытка многообещающего нового художника, восходящего таланта с ярким и преуспевающим будущим. Уилл слышал слова Ганнибала пятилетней давности, словно он был рядом и говорил их Уиллу на ухо: «нечасто используемый способ. У меня действительно много свободного времени, чтобы стремиться к мастерству». Каждый взмах ножа казался близким и знакомым, словно он видел, как глаза Ганнибала смотрят на Уилла из-за жестокого холста, загадочно улыбаясь, перерезая женщине горло и пуская ей кровь, делая ее кожу белой, как у Хлориды Боттичелли. Уилл закрыл глаза и покачал головой, чувствуя, как слово «нет» звенит у него во рту, но он не выпускал его. Он вообще не мог говорить. Не был уверен, не выйдет ли вместо слов крик.

Уилл бросил на стол гораздо больше евро, чем требовалось для оплаты счета, и, спотыкаясь, вышел из кафе, врезавшись в чужой столик и чуть не опрокинув чашку кофе, после чего поспешил по улице, в то время как посетители кричали ему в спину что-то по-итальянски.

Он не вернулся в отель. В какой-то момент он купил газету в киоске, снова расплачиваясь потной ладонью, полной евро, что вызвало вскинутые брови, но никаких жалоб. Он нырнул в переулок, виновато оглядываясь через плечо, и сполз на грязную землю, в процессе уничтожая брюки. И, прерывисто дыша, он посмотрел. Он не мог сказать, как долго это длилось, но солнце казалось другим, когда он наконец вынырнул из кошмара, в который погрузился. Видимо, знакомство с убийцей играло решающую роль в том, как Уилл воспринимал места преступлений. Это было яркое, интуитивное воссоздание, и когда он наконец пришел в себя, ему потребовалось мгновение, чтобы осознать, что его руки на самом деле не были покрыты кровью.

Он продолжал идти, перемещаясь по городу, не уверенный, куда именно идет, пока не оказался перед домом Ганнибала. Здание было старым, классическим, с лепниной и плиткой, которые, казалось, были здесь уже столетие — и когда он добрался до квартиры Ганнибала, Уилл долгую минуту смотрел на золотые выгравированные цифры на двери. Он чувствовал запах чего-то готовящегося внутри: чеснока, фенхеля, масла и пикантный аромат подрумянивающегося мяса. Он оперся головой о дверь, вдыхая запахи жизни Ганнибала, слушая звуки нарезания и льющейся воды. Руки Уилла не переставали дрожать, пока он не сжал их в кулаки и не постучал.

— Минутку, — раздался голос изнутри, и от одного его звучания глаза Уилла защипало, все его тело содрогнулось от облегчения.

Слишком скоро дверь открылась, и Уилл выпрямился, встретившись взглядом с тем, о ком мечтал дни и ночи. Он ожидал, что будет легче после предварительно увиденного на площади. Но нет. Это была более расслабленная версия Ганнибала. Верхние пуговицы рубашки были расстегнуты, рукава закатаны. На бедрах был повязан безупречный фартук, и после дня, проведенного в летней жаре, рубашка соблазнительно обтягивала грудь. В гостиной тихо играла музыка из проигрывателя, наполняя пространство парящим вокалом какого-то сопрано, которое Уилл не узнал. Ганнибал казался мягче, более осязаемым, в носках, со слегка спутанными волосами, и Уилл почувствовал непреодолимое желание прикоснуться к нему. Он сжал кулаки по бокам, а его взгляд жадно скользил по каждому дюйму, запоминая все детали этого Ганнибала, позволяя занимавшему его разум юноше вырасти в мужчину.

Когда взгляд Уилла наконец вернулся к лицу Ганнибала, он стал свидетелем невиданного зрелища — тот был по-настоящему шокирован. Ганнибал тревожно хорошо умел контролировать свое выражение лица, за секунды обуздывая любые непреднамеренные реакции и заменяя их тем, что лучше всего подходило бы его целям, но на этот раз он, казалось, не смог восстановить самообладание. Его лицо стало совершенно пустым, и он ритмично моргал, словно каждый раз ожидая, что образ Уилла исчезнет. Но его взгляд продолжал изучать Уилла, будто он уже прятал каждую частичку этого мгновения в особой комнате своего дворца памяти. При иных обстоятельствах это было бы обнадеживающе.

А затем, наконец, Ганнибал, по-видимому, перешел от осознания самого факта присутствия Уилла к восприятию более мелких деталей его изменившейся внешности, и на его лице вспыхнул польщенный жар, когда бесстыдно намекающий взгляд Ганнибала снова оглядел Уилла, ощущаясь словно раскаленное железо. И когда расплавленное золото глаз Ганнибала снова встретилось с глазами Уилла, тот почувствовал необъяснимое желание упасть на колени. Ему пришлось отвести взгляд, безжалостно подавляя желание покраснеть, ненавидя себя за это.

Уилл проскочил мимо него в квартиру, мгновенно впитывая каждую мелочь жизни Ганнибала, ее ритм и краски — дальше от кухни дом пах травами и, как с уколом боли осознал Уилл, лимонами. Уилл заметил на балконе небольшое лимонное деревце в горшке. На столике рядом с креслом у окна лежал раскрытый альбом для рисования, уже наполовину заполненный. Уилл видел Ганнибала здесь — как он жил в этом месте. Как он здесь убивал, мрачно подумал Уилл, резко отворачиваясь и так сильно тряся головой, что он почувствовал головокружение.

— Уилл? — услышал он откуда-то позади себя голос — неуверенный, любопытный и такой же успокаивающий, как солнце на лице Уилла.

Уилл позволил взгляду вернуться к открытой балконной двери, вместо того чтобы смотреть на мужчину, который, как он чувствовал, приближался к нему. Они были достаточно близко к реке, чтобы Уилл мог слышать гудки лодок и крики чаек вдалеке. Уилл закрыл глаза и представил, как выходит на балкон, пока Ганнибал рисует, обнимает его за шею и наклоняется, чтобы поцеловать. У него заболело в груди.

— Уилл, — прошептал Ганнибал, останавливая беспокойные передвижения Уилла, положив ему на плечо руку — теплую, твердую, единственную в мире, прикосновение которой Уилл мог узнать. Невозможно было не податься ей навстречу, и, ободренный реакцией Уилла, Ганнибал поднес другую руку к его волосам, вплетая пальцы в пряди. Уилл услышал улыбку в голосе Ганнибала, когда тот заговорил: — Я никогда не мог всецело предсказать тебя, Уилл. Я планировал искать тебя после получения диплома. Мне и в голову не приходило, что ты найдешь меня первым. Я боялся, что ты для меня потерян, — неожиданная дрожь в голосе Ганнибала в конце была настолько безыскусной, что Уилл поверил.

Уилл издал мычащий звук, отгоняя мысли, все крепче прижимаясь к руке Ганнибала на его предплечье, уткнувшись носом в ладонь, поглаживавшую его волосы.

— Какой ты замечательный, Уилл, — выдохнул Ганнибал, и Уилл прижался еще ближе. Он отстраненно гадал, как долго сможет оставаться здесь, подвешенным в сцене из своих самых потворствующих фантазий, запирая реальность, когда она стучала в дверь, дребезжа петлями. Ни он, ни Ганнибал, казалось, не спешили двигаться. Но когда Уилл открыл глаза, всего на секунду, лишь чтобы увидеть эту знакомую руку, держащую его, он увидел след, который расколол запертую дверь на тысячу осколков.

Никто другой не обратил бы на это внимания, но Уилл досконально знал узор синяка от кулака, который недавно со всей силы во что-то врезался — как прямо перед тем, как тонкая кожа лопнет, она наливается кровью. Костяшки пальцев Ганнибала были именно такими, словно кровоточащими изнутри, и разум Уилла услужливо подсказал воспоминание о сердитом желтом синяке на лице одного из трупов — крепкого на вид мужчины, от которого Уилл мог бы ожидать попыток отбиться. Уилл видел это: Ганнибал уклоняется от замаха мужчины, которым тот пытался вцепиться в лицо Ганнибала, молотя руками и борясь за свою жизнь. Ганнибал неумолимо подавляет его кулаками и всем, что попадается под руку, доведенный до беспечности своим негодованием из-за оказанного сопротивления.

Уилл отстранился от прикосновения, словно оно обжигало, но выражение лица Ганнибала все еще оставалось мягким и вопросительным, лишь с легким намеком на беспокойство. Уилл вытащил из кармана скомканную газету и толкнул ею Ганнибала в грудь. Тот опустил взгляд, слегка нахмурив брови, и Уилл заметил момент узнавания. Ганнибал несколько секунд смотрел на газету, его лицо уже было искажено идеально воплощенной гримасой презрительного отвращения, словно он был слишком ошеломлен изображением, чтобы отвести взгляд. Но он не мог скрыть, как его взгляд скользнул по фотографии, почти словно лаская ее, и глаза сияли удовлетворением и гордостью. По крайней мере, он не мог скрыть этого от Уилла. Когда он снова поднял взгляд, на его лице застыла мрачная улыбка, настолько фальшивая, что Уиллу стало не по себе. Ганнибал довел до совершенства маску, которую носил в юности — швы затянулись так, что стали едва заметны, особенно для тех, кто не знал, что нужно смотреть.

— Ужасное дело. Ты выбрал неудачную неделю для визита, Уилл.

И Уилл наконец понял, насколько удивительно буквальным было выражение «на глаза пала красная пелена». Цвет прокрался по краю его зрения, словно приливающая кровь, будто он действительно видел, как пульс стучит в ушах. Ярость нахлынула, горячая, внезапная и разрушительная — словно пламя, пожирающее фитиль. Уилл не двигался осознанно, но в следующее мгновение он прижал Ганнибала к кухонной стене, уперев предплечье ему в горло. Сознанию потребовалось несколько секунд, чтобы до него дошло случившееся, и как только это произошло, Уилл отскочил назад, неловко спотыкаясь и врезаясь в табуретку — его взгляд метался между Ганнибалом и собственной рукой, словно он не до конца мог поверить в то, что сделал. Но ее покалывало в том месте, где она прижалась к горлу Ганнибала достаточно сильно, чтобы лишить его возможности дышать.

Когда он нерешительно встретился взглядом с Ганнибалом, вся притворная учтивость испарилась. Осталась лишь неестественная холодность, маска дружелюбного молодого студента-медика сползла, словно шершавая фальшивая кожа. Уилл знал, что должен был встревожиться, учитывая, что Ганнибал всего несколько дней назад разорвал двух человек на части, но его душило облегчение.

— Не притворяйся. Не со мной, — пробормотал Уилл вместо объяснения и извинения, заставляя себя выдержать ледяной взгляд, теперь устремленный на него.

Ганнибал выпрямился, и хотя он почти не двигался, в его позе теперь безошибочно чувствовалась угроза. Когда он шагнул вперед, Уилл осознал, что, как и сама личность Ганнибала, его темная сторона также эволюционировала, обрела форму, развила уверенность и идентичность, созрев в нечто, от чего волосы вставали дыбом — в нечто пугающее.

Уилл чувствовал призыв животной части своего разума, умоляющей его отступить, подсознание уже просчитывало шансы проскочить мимо Ганнибала к двери, прикидывало, что в пределах досягаемости может оказаться достаточно тяжелым или острым, чтобы использовать его в качестве оружия. Разум Уилла делал все это, даже в то время когда сам Уилл замер и встретился взглядом с Ганнибалом. И когда тот остановился в нескольких дюймах от Уилла, в изгибе его губ мелькнуло одобрение:

— Нет, не с тобой, Уилл. Что ты об этом думаешь?

Уилл вспомнил прилив адреналина, который испытал, увидев постановку Ганнибала. Страх, благоговение и какое-то отчаянно пытающееся прорваться болезненное восхищение. Он никогда прежде не испытывал ничего подобного, глядя на место преступления или произведение искусства — и определенно не когда несколько дней назад сидел на скамейке и рассматривал настоящую «Весну». Но Уилл не мог отделаться от мысли, что именно так и должно действовать искусство. Будь то ужас или восторженное состояние духа, оно должно менять человека.

Ганнибал улыбался той понимающей улыбкой, которую Уилл так часто видел в юности — словно тот подслушивал все его мысли. И в глазах Ганнибала мелькнуло нечто похожее на облегчение, когда он осознал, что его поняли.

Но Уилл сказал:

— Я думаю, что тебя поймают.

Это было не то, чего Уилл ожидал от себя, но как только он услышал эти слова вслух, он понял, что пришел сказать именно это — даже если и не осознавал этого. И, что неудивительно, выражение лица Ганнибала в ответ закрылось.

Через мгновение Ганнибал повернулся к плите, откуда даже Уилл уже почувствовал запах подгорания.

— Ты переоцениваешь способности и эффективность полиции Флоренции, — пренебрежительно бросил Ганнибал через плечо, убавляя огонь и снимая с плиты чугунную сковороду с каким-то мясом. Когда Ганнибал снова взглянул на Уилла, выражение его лица заставило Уилла вздрогнуть. — И недооцениваешь меня.

Уилл видел такую же заносчивость в каждом документальном фильме о раскрытых преступлениях, которые смотрел по телевизору, на фотографиях в газетах, в учебниках. Именно на это копов учили обращать внимание, потому что это почти всегда было причиной краха убийцы. Паника, которую Уилл почувствовал при мысли об этом, сделала его прямолинейным:

— Ты был небрежен и чрезмерно самоуверен, и именно так тебя и найдут.

Губы Ганнибала приподнялись в прерванном оскале, и Уилл заметил, как он на полсекунды бросил взгляд на подставку для ножей, прежде чем закрыл глаза, очевидно беря себя в руки.

— Уилл, это было почти грубо.

И как бы неразумно это ни было, Уилл приблизился к Ганнибалу, и слова слетали с его языка, словно удары:

— Ввязываться в драку на кулаках со своими жертвами — это та разновидность спонтанной ерунды, о которой мечтают судмедэксперты. Ты в итоге мог оставить вокруг клетки кожи, пот, слюну. Или если бы он схватил тебя, пусть даже на мгновение, вырвал бы волосок с твоей головы, впился ногтями в кожу. Тебе это известно. И ты все равно сделал это, потому что он разозлил тебя. Потому что свинья не должна протестовать против бойни, — выплюнул Уилл, и твердость в расширившихся от удивления глазах Ганнибала поблекла. Уилл продолжил: — У него хватило наглости бороться за свою жизнь, свои органы, свое достоинство, в то время как он ничего этого не заслуживал, и это сделало тебя беспечным и склонным реагировать, а эмоции — вот на чем они тебя поймают, Ганнибал, если ты им позволишь, — Уилл осознал, что почти кричит, определенно выдает гневную тираду, но Ганнибала его тон не смутил. Он смотрел на Уилла с давно забытым увлечением. Запоздало Уилл осознал, что, Ганнибал, вероятно, впервые понял, насколько буквально разум Уилла воссоздает преступления.

Взгляд Ганнибала метнулся по лицу Уилла.

— Минутная оплошность. Я не собираюсь ее повторять. Примечательно, Уилл, что ты вообще знаешь, как все произошло. Что еще ты увидел, когда пережил это?

Уилл покраснел, но ответ уже сорвался с его языка:

— Я… ты был в своей одежде. Сцена была ритуальной, каждая деталь убийства имела значение, даже те подробности, в которые был посвящен лишь ты.

Ганнибал кивнул, не отрывая взгляда от Уилла.

— Одежда имела значение, но я ее уже сжег.

Уилл нахмурился:

— Этого будет недостаточно. Хватит лишь какого-нибудь волокна, ведущего к твоему дому, университету или даже месту, где ты ее изначально приобрел, чтобы знающий свое дело лаборант нашел тебя. Надевай что-нибудь другое, когда убиваешь. Что-нибудь неотслеживаемое и обезличенное.

— Шансы на то, что такой анализ следов обнаружит нечто уличающее, крайне малы, — нахмурился Ганнибал.

Уилл согласно склонил голову.

— Но вероятность все же есть, — услышав эти слова, Ганнибал пристально посмотрел на Уилла. Казалось, он собирался что-то сказать, но Уилл еще не закончил: — Ты повторно посещал место преступления?

— Конечно, нет, — оскорбленно нахмурился Ганнибал.

— А картину? — настаивал Уилл.

И через мгновение Ганнибал разорвал зрительный контакт, и в его взгляде промелькнуло что-то почти смущенное.

Уилл не смог скрыть тревогу в голосе, когда спросил:

— Сколько раз с тех пор, как твоя постановка была обнаружена?

Ганнибал не дрогнул, встретив его взгляд, и Уилл без ответа понял, что это, должно быть, происходило почти ежедневно.

Голос Уилла стал жестче, а губы скривились в гримасе.

— Это место преступления. Ты больше никогда не сможешь ее увидеть. Купи себе чертову репродукцию в сувенирном магазине.

В глазах Ганнибала, изучающего Уилла, теперь было любопытство, и что-то нерешительно довольное.

— Я думал, ты попросишь меня остановиться.

— Ты никогда не остановишься, — пробормотал Уилл, и только произнеся эти слова, он понял, насколько они правдивы, и что Уилл всегда знал эту истину. Даже когда они были подростками, он уже догадывался о закономерности развития зарождающейся жестокости и бессердечия, которые Ганнибал не пытался скрыть от него тогда. Уилл предпочел не смотреть. Не беспокоиться. И, виновато сглотнув, Уилл задумался, насколько это делало его соучастником во всем, что Ганнибал сделал с тех пор. В уединенной бойне, которая, должно быть, предшествовала его публичному дебюту. По спине Уилла пробежала дрожь. Но, снова взглянув на это до боли знакомое лицо, о котором он думал каждый день с того момента, как впервые увидел, Уилл с тошнотворным приливом презрения к себе осознал, что это не имеет значения. Он бы все равно ничего не сделал по-другому.

— Значит, ты хочешь, чтобы я продолжил? Только ты считаешь, что можно улучшить процесс? — спросил Ганнибал с озадаченной, дразнящей улыбкой.

— Я не хочу улучшения, — отмахнулся Уилл, отрывисто покачав головой — он не видел смысла в увиливании. — Я хочу совершенство. Ты должен быть безупречным, — потребовал он, его суровый взгляд встретился с глазами Ганнибала, — иначе тебя поймают, — и голос его предательски дрогнул на слове «поймают».

Глаза Ганнибала стали словно жаркие угли, черные и раскаленные, обжигающие лицо Уилла.

— Понимаю, — и Уилл осознал, что тот действительно понял, даже слишком много. — Уилл, каковы были твои надежды на поездку во Флоренцию?

Внезапная смена темы не дала Уиллу времени проконтролировать выражение лица. Какое бы горе или стыд ни мелькнуло на нем, Ганнибал все это уловил. Уилл сглотнул, чувствуя себя более беззащитным, чем когда-либо за последние пять лет, а Ганнибал бесстрастно смотрел на него. Затем Ганнибал открыл рот, чтобы содрать еще больше кожи.

— Ты представлял, что мы сможем жить здесь вместе? — и Уилл вздрогнул, припоминая парные кружки, сохнущие на полке у раковины, женскую куртку, висящую на крючке у двери, ароматические свечи на журнальном столике и другие детали, совершенно не соответствующие вкусу Ганнибала и подсказавшие Уиллу, что Ганнибал уже делит жизнь с кем-то.

Горечь наполнила рот Уилла, словно желчь, когда он прошипел:

— Я ничего от тебя не ожидал, Ганнибал.

Ганнибал одарил его тонкой улыбкой, которая даже не пыталась достигнуть его глаз, затем медленно приблизился, словно кружащая пантера, «играет со своей едой», — подсказал разум Уилла, и он нахмурился от того, насколько странно верной показалась ему эта фраза. Запах горелого мяса на мгновение усилился, отчего у Уилла сжался желудок.

— Это очень хороший костюм, Уилл. Покрой и вышивка характерно миланские. Ты заказывал его в Вирджинии? Или сделал это когда приземлился?

Лицо и грудь Уилла горели, а Ганнибал был уже достаточно близко, что Уилл был уверен — тот чувствует жар. Ганнибал положил руку на волосы Уилла, рассеянно поигрывая локоном, аккуратно подстриженным во время чрезмерно дорогой стрижки, которую Уилл сделал несколько дней назад: не было нужды говорить что-либо, чтобы донести мысль. Уилл с огромным трудом дышал, превозмогая жалящее унижение, пока смотрел на кухонную плитку.

Рука Ганнибала скользнула по голове Уилла к его лицу, и нежность, с которой он держал Уилла за челюсть, совершенно не соответствовала его жестоким словам:

— Ты ничего от меня не ожидал? У тебя были надежды? — Уилл не двинулся с места, не поднял глаз, но его челюсть двигалась, пока он не услышал щелчок.

В ответ на молчание Уилла Ганнибал наклонился вперед, прижавшись лбом к его лбу. Его дыхание пахло мятным чаем.

— Скажи мне вот что, Уилл, — выдохнул он, — ты и правда думал, что я смогу позволить тебе уйти, когда ты снова будешь рядом?

Слегка отстранившись, Уилл посмотрел на Ганнибала, но нашел в его понимающем взгляде лишь искренность, без тени юмора или насмешки. Уилла охватила пьянящая смесь страха, облегчения и пробирающего до костей возбуждения, когда Ганнибал обхватил рукой его щеку. Но любая радость сдерживалась образами измученных, пустых лиц из газеты, которые не желали быть ни изолированными, ни ограниченными, распространяясь по всем нишам и запертым комнатам разума Уилла, словно инфекция. К ним присоединились бесчисленные безликие — те, кого постигла или постигнет та же участь от руки Ганнибала, растягиваясь во времени вперед и назад: ужасающий парад невинных мертвых. Разум Уилла отпрянул, даже несмотря на то, что сам он инстинктивно прильнул к теплой ладони Ганнибала.

— У меня нет твоего аппетита, — содрогнулся Уилл, без особого энтузиазма пытаясь отстраниться, но, хотя хватка Ганнибала была нежной, она была бескомпромиссной. Ганнибал поднял голову Уилла, и на его лице появилось то же снисходительное выражение, которое он использовал в прошлом, когда их разговор касался жестокости Уилла.

Он заправил локон за ухо Уилла так же нежно, как и много лет назад, его дыхание коснулось губ Уилла, словно кончики пальцев.

— Неужели?

Глаза Уилла невольно закрылись, потребность билась в груди, и он был не в силах удержаться от того, чтобы наклониться и завладеть губами, которые представлял себе бесчисленное количество раз. Они были мягкими, сухими и такими же идеальными, какими он их помнил, и Уилл не смог сдержать отчаянного вскрика от этого соприкосновения. Они оба замерли от резкого звука, похожего на звон разбитого стекла. Ганнибал, едва пошевелившийся, когда Уилл поцеловал его, отстранился, но его хватка на лице Уилла усилилась — едва заметная угроза настоящей боли в том, как сильно ноготь впился в кожу, как крепко большой палец сжал челюсть Уилла. Он заставил Уилла поднять лицо — безошибочный приказ, которому Уилл повиновался. Выражение лица Ганнибала стало жадным, и Уилл не мог поверить, что он когда-либо думал, что сможет оставить этого человека позади, когда все, чего хотел Уилл, — это быть поглощенным.

Сила мощных рук и широких плеч, которую Ганнибал развил за эти годы, была в полной мере продемонстрирована, когда он поднял Уилла, словно тряпичную куклу, и бросил его в кухонную стену, завладев его губами. Уилла бы обеспокоило, что Ганнибал швыряет его, словно игрушку, если бы он все еще был способен к сложным размышлениям.

Этот поцелуй был жестким, почти жестоким отголоском их первого поцелуя — годы несбывшихся надежд и тоски лишали их терпения и мягкости. Язык Ганнибала исследовал каждую складочку губ Уилла, словно заново узнавая знакомый пейзаж, его удивительно острые зубы терзали губы Уилла до острой боли. Все это время он прижимался своим пахом к паху Уилла в дразнящем круговом движении, сжимая задницу Уилла, чтобы тот крепко прижимался к Ганнибалу, пока он покачивался навстречу. За минуту член Уилл уже был твердым, истекающим предэякулятом и жаждущим. Слишком многое нужно было осознать, на чем сосредоточиться, слишком многое казалось настолько приятным, что разум пребывал в оцепенении, чтобы Уилл мог беспокоиться о собственной реакции, но отстраненно он слышал собственные стоны каждый раз, когда их члены соприкасались. Ганнибал был тихим, если не считать тяжелого дыхания, но наблюдал за Уиллом с тревожным вниманием, отмечая каждый стон и вздох.

В конце концов, их толчки стали беспорядочными, и они сбились с ритма в погоне за большим трением. Губы Ганнибала скривились в нетерпеливом оскале, и он снова поднял Уилла, отнеся его в спальню. Уилл обхватил ногами талию Ганнибала и держался за него, все еще пытаясь подаваться навстречу его твердости, не желая отпускать опьяняющее давление и при этом слишком возбужденный, чтобы чувствовать стыд. Ганнибал бросил Уилла на шелковые простыни и тут же начал раздеваться, непривычно небрежно обращаясь с вещами, а его взгляд отказывался отрываться от распростертого на кровати Уилла. Ганнибалу потребовалось всего несколько секунд, чтобы сбросить всю одежду, но это были, пожалуй, самые эротичные секунды в жизни Уилла. Залитое солнечным светом, скульптурное тело Ганнибала без одежды было совершеннее, чем Уилл когда-либо позволял себе вообразить. И когда Ганнибал наконец опустился на колени у изножья кровати и начал подползать к Уиллу, тот почувствовал столь сильный прилив возбуждения, что испугался, что все закончится, даже не начавшись.

Ганнибал помедлил, добравшись до согнутых колен Уилла, и разглядывал его полностью одетое тело, словно подарок — страстно стремящийся раздеть его, но не желая завершать предвкушение. В конце концов, он продлил агонию, раздевая Уилла до безумия медленно, исследуя каждый открывающийся дюйм его тела. Он расстегнул рубашку и провел руками по его груди, теребя соски, пока Уилл не запрокинул голову и не застонал сквозь зубы. Когда Ганнибал спустил штаны и трусы Уилла, он дразнил его расщелину до тех пор, пока тот не дернулся — его палец скользил легчайшим прикосновением, лишь изредка позволяя кончику опуститься между ягодиц. Затем в течение неведомо скольких минут он просто массировал кожу на бедрах Уилла. Он обхватывал мясистую кожу на задней поверхности бедер, потратил уйму времени, поглаживая и потирая чувствительную кожу между ног, старательно избегая истекающего члена Уилла, хотя время от времени тыльная сторона ладони задевала его яички, вызывая вспышки возбуждения. Уилл мог лишь беспомощно покачиваться навстречу воздуху, его стоны становились все более пронзительными, пока Ганнибал игнорировал его потребность.

Руки Ганнибала были твердыми и тяжелыми, когда он скользил ими по телу Уилла. Его прикосновения были основательными, задерживаясь на тех местах, которые заставляли Уилла краснеть или отстраняться — столь продолжительными, как хотелось Ганнибалу, беззастенчиво собственническими. Он касался Уилла, словно заново знакомясь с чем-то, что уже принадлежало ему, управляя его конечностями и телом с напускной властностью. И, как осознал Уилл, откинувшись на подушку, тяжело дыша, Ганнибал не ошибался, чувствуя себя вправе.

Когда показалось, что он наконец насытился, Ганнибал наклонился вперед, снова обхватывая лицо Уилла, но прикосновение опять было нежным. Большой палец надавил на губу Уилла, словно проверяя мягкость, затем пальцы скользнули по лбу Уилла, прежде чем запутаться в его влажных кудрях и откинуть их с лица. Когда Ганнибал заговорил, звучание его голоса было поразительно громким после бесконечных минут, когда Уилл только и делал, что стонал и тяжело дышал. Ганнибал, не отрывая взгляда от Уилла, произнес:

— Ты всегда был самым прекрасным, что я когда-либо видел, Уилл.

И хотя он говорил подобные вещи в юности, услышав это сейчас, когда обнаженное тело Ганнибала нависало над ним, щеки Уилла залились нелепым румянцем, а его влажный член дернулся, скользнув по груди Ганнибала. Ганнибал ласково усмехнулся, продолжая поглаживать волосы Уилла. Мягкая нежность в его глазах надломила что-то в груди Уилла.

— И всегда совершенно не осознающий, какое воздействие ты производишь на всех вокруг, — затем, наклонившись к губам Уилла, прижимаясь в целомудренном поцелуе, Ганнибал прошептал: — Уилл, скажи мне, что тебе нравится, — и, не разрывая зрительный контакт, взял член Уилла в руку и начал поглаживать его, неторопливо и изысканно.

Но, когда он осознал вопрос Ганнибала, момент пронзила паника, и Уилл отреагировал оборонительно:

— А чем тебе нравится заниматься со своей девушкой? — эти слова прозвучали так ужасно по-детски, что Уиллу захотелось выхватить их из воздуха.

Но Ганнибал не смутился, напротив, его губы изогнулись в довольной улыбке.

— Так полон сюрпризов, Уилл. Ты следил за мной, когда увидел меня с Каролиной? — и Уиллу не нужно было отвечать, чтобы улыбка Ганнибала стала шире. — В твое отсутствие у меня были разнообразные партнеры, — нераскаивающимся тоном сказал он, смягчая этот выпад рукой на щеке Уилла и наклоняясь, дыша ему в ухо. — В основном это были стройные, голубоглазые молодые люди с густыми каштановыми локонами и суровыми лицами, — и Уилл даже не пытался усмирить или распутать беспорядочный клубок негодования, ревности и возбуждения, которые вызвали эти слова. Ганнибал поймал взгляд Уилла. — Давай не будем зацикливаться на неудовлетворительных заменителях. Не тогда, когда у нас обоих наконец-то есть то, в чем мы нуждаемся, — и принялся целенаправленно поглаживать Уилла. — Итак, скажи мне, Уилл.

Уилл предвидел бы этот момент, если бы действовал хоть немного обдуманно, но сейчас он был к этому не готов. И слишком возбужден, чтобы притворяться. Его и без того покрасневшие щеки вспыхнули от смущения, когда он осознал, что ему придется признаться Ганнибалу, что его никогда не интересовали никакие прикосновения, кроме как самого Ганнибала. И пока Уилл размышлял о том, как Ганнибал довел его до грани одним лишь языком, зубами и бедрами, насколько небрежно и умело он теперь обращался с Уиллом, ему стало ясно, что Ганнибал знал, что делает. Прежде чем Уилл успел придумать, как сформулировать признание, рука Ганнибала замедлилась. Уилл увидел, как на лице Ганнибала проступает понимание, и почувствовал облегчение от того, что, по крайней мере, ему не придется действительно произносить это вслух.

Но в глазах Ганнибала нарастала какая-то непостижимая бездна. Ганнибал не столько позволял Уиллу увидеть это, сколько, по-видимому, не мог скрыть. Уиллу это состояние казалось столь же туманным, как, согласно его подозрению, и самому Ганнибалу, но Уилл различал верхние ноты — ужасающее собственничество, способное обернуться разрушением, болезненную нежность, которая, казалось, совершенно не соответствовала натуре Ганнибала, и пронизывающую все это растущую, настоятельную потребность, зеркально отражавшую его собственную.

— Ты никогда ни с кем не был?

Уилл стиснул зубы, сдерживая нахлынувший прилив робости, отказываясь отводить взгляд. Он мысленно вернулся назад и повторил слова Ганнибала, сказанные так давно:

— Прежде меня это не интересовало.

Глаза Ганнибала сверкнули узнаванием, когда он с жадностью окинул взглядом Уилла. Когда же их глаза снова встретились, интенсивность его взгляда была почти болезненной — словно смотреть прямо на солнце, — но когда Уилл попытался отвести глаза, рука Ганнибала крепко стиснула его лицо. Чем дольше они смотрели друг на друга, тем легче им становилось — словно они медленно привыкали к обжигающей воде в ванне. Уилл позволил себе погрузиться в него. Ганнибал снова обхватил Уилла — горячее удовольствие от того, как его кулак сжимал член Уилла, и его обжигающий взгляд заставляли того чувствовать, будто каждая частичка его тела и разума горели.

Ганнибал несколько минут продолжал удерживать его, и Уилл чувствовал, как ускользает, или, скорее, погружается в своего рода дымку — все, кроме восхитительного ощущения руки Ганнибала, было приглушено или померкло, словно звук в мире убавили. Когда Ганнибал снова заговорил, его голос был тихим, почти благоговейным:

— Я хочу исследовать каждую частичку тебя, Уилл. Показать тебе, на что способно твое прекрасное тело. Позволишь ли ты мне делать с тобой все, что я захочу?

И Уилл в ответ невольно застонал.

— Пожалуйста, Ганнибал. Все, что угодно, — выдохнул Уилл, и губы Ганнибала изогнулись в легкой улыбке.

Он наклонился вперед, так, что его губы оказались на волоске от уха Уилла, его теплое влажное дыхание равномерно щекотало мочку уха Уилла.

— Хороший мальчик, — промурлыкал он.