Chapter 1 (1/2)

Уилл проснулся на несвежих простынях, окруженный едким зловонием остывающего пота и засыхающей спермы; клеймящие его запястья и бедра синяки были успокаивающими в своей привычности. По пробивающемуся сквозь щель в жалюзи свету он понял, что провел в отключке не более часа. К настоящему моменту он уже приучил себя не ускользать слишком надолго с вырубившимся рядом незнакомцем — даже если он только что заставил этого незнакомца грубо овладеть им на краю кровати.

Ни при каких обстоятельствах Уиллу не следовало позволять своему взгляду блуждать достаточно бесконтрольно, чтобы выхватить первую полосу ”Baltimore Sun” на столе Зеллера этим утром. Он распознал в ней работу Потрошителя еще до того, как его сознание установило связь — это было подобно тому, чтобы краем глаза заприметить старого друга. Проходя мимо Зеллера, Уилл заставил себя не задерживать взгляд, сосредоточившись на ровном дыхании, делая размеренные глотки обжигающего кофе до тех пор, пока не перестал чувствовать язык.

В тот день он прошел все судебные заседания словно во сне, и отправился домой так рано, как только смог оправдать перед коллегами, но в бессмысленном проявлении самоограничения не позволил себе сразу же броситься к ноутбуку. Он покормил собак, съел холодные остатки пищи и ровно тридцать минут наблюдал, как его стая бродит по территории. Затем он налил себе изрядный стакан виски со льдом, включил компьютер и зашел на главную страницу Tattlecrime. И вот оно. Вот он. Уиллу потребовалось лишь несколько секунд, чтобы осмыслить каждую деталь, но он не мог определить, сколько времени он просто смотрел в экран — лед в его виски почти полностью растаял к тому времени, как он наконец отвернулся, чтобы сделать дрожащий глоток.

Потрошитель становился все смелее, в качестве декораций для этой постановки выбрав церковь. Каждый, кто тем утром открывал газету на этой тошнотворной фотографии, видел не более чем изуродованный труп, сведенный к крови, костям и внутренностям. Но Уилл не мог не видеть сырой материал и ненавидел себя за это — так сильно, что уже чувствовал в горле едкое жжение тошноты. Гротескная картина, сколь пугающая, столь же и захватывающая дух, собранная с артистизмом и почти патологическим перфекционизмом, которые Уилл так хорошо помнил. Фотографии с мест преступлений Уилл часто воспринимал как тревожные киноленты, автоматически набрасывая в голове кровавое изображение произошедшего и концепцию типа человека, который это совершил. Этот особый талант привел к тому, что детство он провел, таращась в землю или на стену, чтобы случайно не увидеть то, что не смог бы развидеть.

Но когда он смотрел на места преступлений Потрошителя, это было нечто иное. Эмоции соскакивали со страницы, врезаясь в его грудь и устраиваясь там. Он видел не просто очертания совершившего это человека — это была не тень, повисшая в пыли. Уилл проник под кожу Потрошителя, переживая охоту и убийство в пьянящем высоком разрешении. Уилл чувствовал предвкушение и нетерпение Потрошителя, когда тот захватывал свою добычу; трепет, когда он вскрывал их, разрывал на части, когда они еще дышали, их крики и мольбы стихали до предсмертного хрипа, доносившегося до равнодушных ушей; гордость и заботу, с которыми он обращался со своим холстом, и его удовольствие от хорошо продуманного завершенного произведения. Удовлетворение, которое он испытывал, превращая мясо во что-то необыкновенное. Во что-то великолепное. И с новым уколом вины Уилл осознал, что не может понять, слова ли это Потрошителя или его собственные.

Продолжая листать статью, Уилл сделал еще один глоток виски. Затем он увидел язык, превращенный в закладку в Библии на церковной скамье.

И внезапно Потрошитель, эйфория убийства исчезли, сменившись избитым образом той улыбки, которая была свойственна Ганнибалу, когда его что-то действительно развеселило. Когда он особенно гордился своей маленькой шуткой. От этого выражения сердце в груди Уилла всегда замирало. Теперь же оно наполнило Уилла совершенно неуместным приливом нежной ностальгии. Это было одно из тех воспоминаний, которые он хранил особенно ревностно. Эти несомненные признаки человечности, жившие в ярких красках в разуме Уилла, и исключающие для него возможность по-настоящему отпустить Ганнибала. Уилл с непоколебимой уверенностью знал, что у Ганнибала было именно такое выражение лица, когда он вкладывал язык между страницами. И какая-то часть Уилла не могла перестать гадать, не сделал ли он это, зная, что Уилл, возможно, единственный человек в мире, кто увидит в этом юмор.

Уилл закрыл ноутбук и облокотился на стол, массируя виски так долго, что его собаки начали тихо скулить. В нем что-то нарастало — знакомый зуд, который, как Уилл знал по опыту, он разодрал бы в кровь, пытаясь расчесать, если бы позволил себе это. Но еще невыносимее было пронизывающее до костей одиночество. Он не чувствовал его так остро уже несколько месяцев. Оно словно давило ему на грудь и не отпустило бы, пока не проломит грудину. Он не мог успокоиться — оставаться с ним наедине было слишком мучительно.

Как правило, во время процесса суда он не прибегал к своему самому разрушительному способу преодоления. Было бы крайне неподобающе провести ночь перед возвращением дела присяжным в убогом гостиничном номере, позволяя незнакомцу себя трахать. Он умышленно избегал новостей во время суда, чтобы не рисковать тем, что убийство Потрошителя выбьет его из колеи. Но он знал, что в любом случае будет бесполезен для своего клиента, если останется отсиживаться в своем доме, позволяя разуму пожирать себя. Без дальнейших раздумий он подошел к двери, взял с крючка ключи от машины и направился в ближайший бар, решив побыстрее разобраться с этим. И, к счастью, почти сразу наметил мишень.

Он с отсраненным любопытством взглянул на мужчину, теперь храпящего рядом с ним, добавляющего слюни к созвездию пятен на наволочке. Уилл отметил лишь общие черты этого человека, когда тот его подцеплял — или, вернее, когда Уилл позволил мужчине думать, что тот подцепляет Уилла — и, если не считать мерцающего отсвета вывески мотеля, трахались они в темноте. Уилл всегда делал это в темноте. В этом вопросе он был непреклонен. Заметив, как мужчина вслепую ищет выключатель, когда они вошли, Уилл ударил его руку о стену, смягчив этот жест, опустившись на колени и поднеся его руку к своей голове, заслужив одобрительное «да, блядь». Глядя на него теперь, Уилл не чувствовал ничего, кроме легкой жалости и желания убраться отсюда. К счастью, лихорадочная потребность, приведшая его сюда, достигла пика и рассеялась, оставив Уилла холодным, словно пустынный берег, обнажающийся при отливе.

Тем не менее, Уилл признавал, что этот мужчина был достойным выбором — мускулистые плечи и руки, прямые песочные волосы, падавшие на глаза, и даже несколько резко очерченные скулы. Он был объективно привлекателен для своего возраста — факт, который, вероятно, лишь усиливал его негодование своей участью. То, что когда-то было рельефным телом, теперь было облечено в мясистые последствия ежедневного употребления шести банок пива. Как только Уилл заметил его в баре, по его зычному голосу и чрезмерно пылкому смеху он понял, что в этом мужчине есть хрупкое высокомерие человека, достигшего пика в старшей школе и знающего это — непостоянство, порожденное горечью, и которое было Уиллу на руку. И Уилл признавал, что этот мужчина не разочаровал — его тело пронзило болью, когда он осторожно поднялся, чтобы собрать разбросанную одежду.

Еще до того, как одарил этого мужчину робкой улыбкой через стойку, Уилл знал, что он из тех парней, кто захочет услышать мольбы Уилла и быстро потеряет контроль, если Уилл откажет ему в этом. И, предсказуемо, его хватка на запястьях Уилла становилась тем сильнее и болезненнее, чем дольше его хриплые вопросы оставались без ответа. К концу ритм мужчины стал безжалостным, в той степени некомфортным, что Уилл наконец с облегчением закрыл глаза.

Он отключил звуки, издаваемые мужчиной — который за его спиной сопел и хрюкал, словно трюфельная свинья, — и позволил себе вспомнить слова, прошептанные ему на ухо сладкозвучным голосом: опасные и соблазнительные, как белладонна, обмакнутая в мед. Он вспомнил, как руки Ганнибала сжимали его бедра — болезненно, настойчиво, — нечто отчаянное в его прикосновениях, когда он безмолвно умолял Уилла о чем-то, что Уилл отказывался понимать. Руки, сжимавшие его сейчас, были такими же крепкими, но Уилл все же не мог не припомнить, насколько иначе ощущались сжимающие пальцы Ганнибала, когда он поднял Уилла и крепко прижал его к себе так, что грудь Ганнибала накрыла его спину, схватил его за волосы у корней и дернул, заставив голову Уилла неловко опуститься на плечо Ганнибала, пока тот овладевал им. Как он откинул влажные пряди с глаз Уилла, лизнул полоску на его виске, пробуя на вкус его жар и пот. Как все это время Уилл не чувствовал себя никак иначе, кроме как лелеемым.

Но это было много лет назад, до того, как Ганнибал стал тем, кем он является сейчас, и Уилл не позволял себе представить, что между ними когда-либо могло быть что-то большее, чем жестокость, обернутая в атрибуты близости. Сколько бы невинной радости она ни приносила ему в юности, как бы он ни идеализировал его, их связь неизбежно исказилась бы и деформировалась в нечто столь же чудовищное, как сам Потрошитель. Уилл стиснул зубы, когда мужчина позади него начал кончать, и тот издал жалкий, пронзительный стон, в то время как его толчки стали небрежными, нескоординированными и от этого чуть более болезненными. Уилл не получал удовольствия от боли. Он не был мазохистом в строгом смысле этого слова. То, чего он искал и что получил, было чем-то более элементарным — очищением от семени саморазрушения. Старая стратегия: использовать физическую боль, чтобы затмить более вероломную рану, которую он нанесет себе, если останется наедине со своим разумом.

И Уилл принял это насилие, замаскированное под сексуальный пыл, как свою расплату за смерть, что он принес миру. За то, что так и не взял телефон и не позвонил, чтобы сообщить о Потрошителе. Это искупление было единственным способом смотреть в зеркало без содрогания. Так он жил с самим собой. Если Уилл собирался позволить Ганнибалу провести свою жизнь, безнаказанно убивая, то по крайней мере он мог принять долю наказания на себя. Они оба отключились вскоре после того, как этот мужчина кончил, и, к счастью, тот спал достаточно крепко, чтобы не заметить ухода Уилла.

Идя на выход, Уилл бросил на комод пару двадцаток, чтобы оплатить номер, улыбаясь и зная, что это приведет мужчину в ярость, когда тот придет в себя. Спускаясь по скрипучей металлической лестнице на парковку, Уилл поднял взгляд к небу, зависшему между черным и первыми проблесками синевы. Мир в такое время всегда бывает самым тихим, и Уилл на секунду замер, просто вдыхая воздух. Иногда, испытывая удовлетворяющую боль и будучи открытым, окруженным лишь тишиной сельской местности Вирджинии в предрассветном покое, ему казалось, будто только сейчас воздух наконец-то достигает его легких. Словно он проводил остаток времени, покачиваясь на поверхности какой-то чернильной лужи, втягивая воздух и задыхаясь, но вдыхая лишь столько, чтобы удержаться на плаву, борясь с подводным течением. Его глаза закрывались, когда облегчение дыхания немного смягчало глубинную боль, никогда не покидавшую его полностью — даже после подобных встреч. Через несколько минут щебетание птиц возвестило о наступлении рассвета, и когда Уилл открыл глаза, он увидел, как проблеск золота только начинает целовать горизонт. Открывая машину, Уилл проверил время на телефоне. До момента, когда ему нужно быть в офисе, оставалось три часа. Четыре до суда. У него как раз будет достаточно времени, чтобы выпить чашку кофе, покормить собак и стереть с нежной кожи запах пота, спермы и стыда.

***

— Заключительное слово защиты?

Взгляд Уилла метнулся к месту, находившемуся прямо за правым плечом судьи, и он рассеянно кивнул. Он снял очки в черной оправе и встал, стул шумно проскреб по шершавому деревянному полу здания суда, эхом отдаваясь в тишине. Рядом с ним его клиент практически дрожал, его тревога была осязаемой и заразительной. Уилл не винил его: юноша едва вышел из подросткового возраста, на чашу весов были брошены десятилетия его жизни, а двенадцать незнакомцев, которым было поручено решить его судьбу, выглядели скорее скучающими, чем какими-либо еще. И тогда Уилл вспомнил свой собственный судебный процесс. Как его адвокат едва смотрел на него все это время, но все же умудрился найти момент, чтобы организовать встречу с прокурором за игрой в гольф. Уилл не умел утешать, он так и не овладел этой способностью, сколько бы раз он ни оказывался в подобном положении, но проходя в процессуальную зону суда он крепко сжал плечо своего клиента, и был рад, когда почувствовал, как часть напряжения в теле парня немного спала.

Уилл мельком взглянул на галерею и заметил Джимми, с мрачным лицом сидящего с семьей их клиента. Сразу за ним была Беверли Катц, которая и убедила Уилла забрать это дело у государственного защитника. За исключением Бев, в офисе государственного защитника Уилла, в основном, презирали, но их можно было уговорить доверить ему ведение процесса, когда дело казалось безнадежным. К их раздражению, Уилл еще не проиграл ни единого. Выражение лица Беверли было серьезным, но в нем не было тревоги. После девяти переданных дел и девяти оправдательных вердиктов она верила в Уилла.

Уилл стоял перед скамьей присяжных ссутулив плечи, не глядя ни на кого конкретно, оттягивая момент начала как можно дольше. Достигнув своего места перед судьей, он помассировал виски, пытаясь справиться с начинающейся головной болью, но сдался, когда показалось, что она только усугубляется. Опустив руки по швам, Уилл сделал успокаивающий вдох, поднял голову и посмотрел.

Эта часть далась ему легко. Слишком легко. Его тут же захлестнули двенадцать точек зрения на дело, основанные на двенадцати ценностных структурах, двенадцати по-разному прожитых жизнях, и двенадцати уникальных эмоциональных ландшафтах. Щупальца его эмпатии обвили каждого из них, образ каждого человека слился в разуме Уилла — их раздражение, скептицизм, чувство вины, страх наполнили Уилла, словно надувающийся до предела воздушный шар. Уилл закрыл глаза и слегка качнул головой, готовясь к натиску. Как раз когда он почувствовал, что начинает терять контроль, все прекратилось. В безопасности своего разума Уилл открыл глаза и увидел знакомую комнату — идеальное воссоздание комнаты совещаний присяжных, вплоть до длинного, покрытого царапинами деревянного стола и торгового автомата со сниженными ценами. А во главе стола, как всегда, сидел Ганнибал.

Это было уместно. В конце концов, Уилл научился этому трюку у него. Как организовать свой разум, свою эмпатию, в особое пространство, не позволяющее ему быть утянутым на дно. Раньше он видел молодого Ганнибала, загорелого и ошеломительного в белой рубашке на пуговицах. Но с того дня, как он увидел фотографию «Доктор Ганнибал Лектер и гость на премьере ”Травиаты”» на страницах ”Baltimore Society”, версия в его разуме, как правило, носила эффектные смокинги и костюмы, в которых Ганнибал предпочитал посещать гала-концерты и другие роскошные мероприятия. Впервые увидев его фотографию, Уилл был уверен, что его живое воображение окончательно скатилось в бред. Он смотрел на статью достаточно долго, чтобы Зеллеру пришлось его встряхнуть, чтобы привлечь внимание, а когда вернулся домой, выпил столько виски, что впервые в жизни отключился. Ему потребовалось два дня, чтобы прийти в себя. После отъезда Ганнибал клялся, что больше никогда не вернется в США, но, если верить неистовым поискам Уилла в Google, он занял должность в больнице Джонса Хопкинса всего через пять лет после их расставания во Флоренции. И — невольно подумал Уилл — всего через год после того, как его имя появилось в публичном списке студентов, сдавших квалификационный экзамен на присвоение звания адвоката в Мэриленде.

Но, если отбросить различия в одежде, Ганнибалы в его разуме всегда обладали тем же острым взглядом и загадочной ухмылкой — и то, и другое было и сейчас. И хотя он был всего лишь конструктом, Ганнибал все же обладал неповторимой способностью придавать разрозненным нитям мыслей Уилла согласованность. Или, по крайней мере, так Уилл оправдывал это потворство своим желаниям.

— Добрый день, Уилл.

— Ганнибал, — ответил Уилл, и даже произнесенное лишь мысленно слово приятно ощущалось на губах.

Улыбка Ганнибала стала шире, словно он прочитал эту мысль, и он склонил голову набок, подождав, продолжит ли Уилл.

— Всегда рад тебя видеть, Уилл, но время не ждет. Начнем?

Уилл кивнул, и шестая присяжная вышла из окутывавшей зал туманной темноты, и села справа от Ганнибала, мгновенно застыв с тем же обеспокоенным выражением, которое было на ее лице большую часть процесса. Они оба повернулись к ней.

— Ей не нравится находиться здесь, — начал Уилл.

Ганнибал задумчиво оглядел ее.

— Почему?

— Ее брат отбывал в тюрьме длительный срок. Она видит его в моем клиенте. Он молод. И она больше не верит в систему, — пожал плечами Уилл.

Ганнибал повернулся к Уиллу, встретившись с ним взглядом:

— Значит, союзник. Будет ли она отстаивать твое дело?

Уилл вспомнил, какой решительной она была, когда он впервые заговорил с ней, более уверенной в своих ответах при отборе присяжных, чем большинство ее коллег. Прямолинейной. Она была его лучшим выбором присяжного. У Уилла просто возникло предчувствие на ее счет, а он уже научился ему доверять.

— Думаю, она могла бы убедить тех, кого можно убедить.

— Тогда расскажи мне об остальных.

И Уилл рассказал. Уилл мог считывать и предсказывать поведение человека с поразительной точностью, пробыв рядом с ним всего тридцать минут. После двух недель неограниченных возможностей наблюдать за этими присяжными — за их микровыражениями и неосознанными жестами, за каждой улыбкой, изменением мимики и поднятой бровью — он знал их досконально.

— Присяжная номер один, бабушка троих детей на пенсии. Она считает моего клиента невиновным.

— Она права?

Уилл помедлил перед ответом, но «да» вертелось на кончике его языка, даже если бы оказалось, что формально его клиент все же был виновен в чем-то, предусмотренном уголовным кодексом. Уилл видел достаточно, чтобы понимать, что конкретно этот клиент был почти болезненно невиновен. Уилл помнил их первую встречу, как его клиент морщился, когда за ним захлопывалась дверь комнаты для посещений, словно каждый новый звук, запах или вид в тюрьме он воспринимал как физический удар. Как он, шаркая, проковылял к своему стулу, закованный в наручники, в своем неоново-оранжевом комбинезоне, который казался на два размера больше, чем нужно, и взглянул на Уилла с таким безмолвным страданием, что Уиллу пришлось опустить взгляд на металлический стол. Парень был напуган, недоверчив, но неизменно вежлив тем образом, что свидетельствовал, насколько внимательно его родители относились к подобным вопросам. Он мог нарушить закон, мог оказаться не в том месте не в то время — что бы ни произошло, он был невиновен. В любом случае, гораздо невиновнее самого Уилла.

— Она не ошибается. Не то чтобы это имело значение. Она не из тех, кто будет бороться. Сомневаюсь, что она будет иметь большое влияние.

Ганнибал понимающе кивнул.

— Кто следующий?

Вошел нервный молодой человек в очках и курьерской сумкой, которую он неловко положил себе на колени, когда сел.

— Присяжный номер девять, — кажется, уже в десятый раз за весь процесс Уиллу пришлось подавить раздраженную усмешку. Но Ганнибал, конечно, это видел.

— Он тебе не нравится.

Уилл не стал утруждаться отрицанием, лишь прямо встретил любопытный, позабавленный взгляд Ганнибала.

— Он боится моего клиента. Я весь этот проклятый процесс задыхался от его страха.

Ганнибал наклонил голову, взглядом изучая Уилла.

— Многие люди испытывают страх, столкнувшись с человеком, которого считают совершившим насильственное преступление.

Уилл фыркнул, начав расхаживать по комнате, его бровь изогнулась от иронии того, что серийный убийца консультировал его по поводу нормативных реакций на страх.

— Это было не насилие. Это было постыдное любительское ограбление, которое закончилось, даже не начавшись, и мой клиент, возможно, даже не присутствовал там.

Улыбка Ганнибала стала чуть шире, в глазах заплясало веселье.

— Ты очень уверенно говоришь.

— Да.

— Мне казалось, что доказательства несколько двусмысленны?

— Они достаточно ясны в этом вопросе.

— Ну что ж. Убеди его.

Уилл остановился на полушаге, закрыл глаза, сделал глубокий вдох и кивнул, выдыхая воздух.

— Да. Да, я знаю.

— Кто следующий, Уилл?

Уилл перебрал всех присяжных. Он знал, что они думают о его клиенте, о деле, и, пока он описывал их всех терпеливо слушающему Ганнибалу, в его голове начала складываться картина того, как будут проходить обсуждения. В основном они просто хотели, чтобы все закончилось как можно быстрее. Это дело будет решать самый сильный голос. Уилла беспокоило, кем же окажется этот голос. Дойдя до последнего присяжного, Уилл помедлил.

— Восьмой присяжный. Он — проблема.

Последним за стол сел ухоженный, хорошо одетый белый мужчина средних лет. Ничем не примечательный, но его презрение к Уиллу и его клиенту едва скрывалось за маской беспристрастности. Он был достаточно ревностным, чтобы бороться за обвинительный приговор, и если присяжные сочтут это путем наименьшего сопротивления, они ему последуют. Доказательства были достаточно запутанными, чтобы оправдать любой исход.

— Так и есть, — вставил Ганнибал, игнорируя мужчину, предпочитая внимательно наблюдать за Уиллом.

— Он хотел осудить моего клиента с того момента, как тот переступил порог здания суда, будь проклято отсутствие улик, — Уилл нахмурил переносицу, мимолетно потер лоб, хотя нарастающая головная боль давно рассеялась. — Мне не следовало и на шаг подпускать его к скамье присяжных.

— Нет, не стоило. Но вот он. С твоего согласия, — Ганнибал в разуме Уилла, как и реальный, не терпел приукрашивания. Он встал, пристально глядя на Уилла, когда тот проходил за сидящими присяжными. — Эти люди завязали дружеские отношения, обрели определенную степень доверия. Даже самые хрупкие социальные связи трудно предать, страх социальной изоляции от устоявшейся группы часто является самым сильным движущим мотивом, — Ганнибал остановился в нескольких дюймах от Уилла. Так близко, что Уилл практически чувствовал жар его груди сквозь расстегнутый пиджак. — Если он представляет угрозу, и ты не можешь его устранить, если эти люди принимают его — пока что — как своего, что потребуется, чтобы нейтрализовать его влияние?

Над этим вопросом Уилл раздумывал уже неделю.

— Не знаю.

Ганнибал сделал шаг вперед, и глаза Уилла закрылись от такой близости. Уилл чувствовал, как дыхание Ганнибала шелестит его волосами, когда он наклонился и прошептал буквально в нескольких дюймах от уха Уилла:

— Знаешь. Уилл, у тебя необъяснимый дар убеждения. И ты знаешь этого человека, как и всех остальных. Что ему нужно? Что им всем нужно услышать?

Уилл открыл глаза, снова в зале суда. В первый раз, когда Уилл сделал это, у него чуть не случилась чертова паническая атака: он подумал, что погрузился в свой разум на пятнадцать минут, пока присяжные ерзали на своих местах. Но после Джимми заверил его, что весь процесс занял меньше тридцати секунд. Неловкая пауза, но не настолько длинная, чтобы звонить в скорую.

Уилл мимолетно встретился взглядом с каждым из них, подтверждая то, что уже понял. Хотя некоторые сочувствовали его подзащитному, никто из присяжных не испытывал особой симпатии к Уиллу. Это было нормально. Как правило присяжные считали Уилла настолько же приветливым, как и все остальные. Атака обаянием, которой отдавали предпочтение некоторые адвокаты в зале суда, было неприятным. Вульгарным. Уилла не волновало, нравится ли он им. Они должны были только слушать его. И пока слова Ганнибала все еще звенели в голове, Уилл вдруг точно понял, что сказать.

Наконец его взгляд остановился на присяжном номер восемь, впитывая его, оценивая. Уилл заметил, как губы мужчины едва заметно скривились при этом прямом изучении, прежде чем выражение его лица прояснилось, и он вызывающе встретился взглядом с Уиллом. Он долго смотрел ему в глаза, и взгляд Уилла был преисполнен понимания и откровенного неодобрения — он прощупывал границы непримиримости этого человека, и то, насколько легко его можно выбить из равновесия. И, что удивительно, всего через несколько секунд под пронзительным взглядом Уилла тот начал беспокойно ерзать на стуле, выражение его лица стало слегка нахмуренным. Еще через несколько секунд он окончательно отвел взгляд, опустив его в блокнот и суетливо нажав на кнопку на ручке. Уилл улыбнулся. С той спокойной уверенностью, на которую еще несколько минут назад он не был способен, он открыл рот и начал.

***

Беверли догнала Уилла в коридоре.

— Твоя заключительная речь была раздражающе идеальной, Грэм. Как всегда. Я твоя должница за то, что ты взялся за это дело.

— У нас еще нет вердикта, — сказал Уилл, не сбавляя скорости, направляясь к дверям здания суда.

Она закатила глаза, стуча каблуками, не отставая от Уилла.

— После этого они уже ни за что не признают его виновным. Даже усы в дальнем углу выглядели убежденными.