Глава 38 (1/2)

Я помню, как полиция спросила у меня только паспортные данные. Никаких лишних вопросов. Я стояла, стараясь не дрожать, и отвечала ровно — словно всё это вообще не про меня. Не сказала, что знаю Жиглова. Не сказала, что видела его раньше. Не призналась ни в чём — просто: «да», «нет», цифры, буквы.

А потом всю следующую неделю жила с комом в горле. Казалось, что вот-вот позвонят маме, вызовут на разговор — и всё всплывёт. Каждый раз, когда дома звонил телефон, я замирала. Но звонка из полиции так и не было. Значит, не сообщили. Потому что если бы сообщили, мама бы меня обязательно вызвала «поговорить». А это казалось страшнее любой полиции.

Почему? Потому что я всё ещё не хотела выглядеть в её глазах неудачной дочерью — ошибкой, проектом, который не удался. Если бы вскрылась правда про насилие, это стало бы позором для семьи. По крайней мере, я так думала.

А если бы я призналась полиции, то всё равно не смогла бы ничего доказать — никаких следов уже не осталось. Но дело даже не в этом. Я вообще не думала о правосудии. Понятия не имела, что делать. И никто другой, кто знал правду обо мне, — тоже. Ни Серёжа, ни Саша.

Серёжа, возможно, просто растерялся и, увидев меня в том состоянии, решил, что единственное, что он может — это поддержать. Выслушать, обнять, подставить плечо, когда я захлёбывалась рыданиями.

А Саша… Саша всегда привык решать всё по-своему, своими методами и в одиночку. Он не верил никому, презирал весь мир вокруг — и, наверное, не видел смысла обращаться за помощью туда, где, он думал, её не существует.

Мне же никто и никогда не объяснял, что делать, если вдруг окажусь в такой ситуации. Как будто мои родители даже представить не могли, что их дочь может попасть в это.

В их мыльном представлении я только и делала, что училась, иногда ходила выпивать с Сашей — и, по мнению мамы, ничего страшного в этом не было. Наверное, она думала, что мы там в карты играем, пьём пиво, курим — без какой-либо жести. Оно и понятно — я сама внушила ей это за месяцы такой жизни. Тем более, Саша был со мной. Она ему доверяла. Думала, что он меня от всего защитит. А он и защитил. Только ценой своей привычной жизни, своей безопасности, своего здоровья.

С понедельника я пересела к Тане, потому что не могла сесть за нашу парту с Мироновым. Не могла даже смотреть в ту сторону. Не могла... и не хотела.

Я боялась Сашу. Не ожидала, что увижу такую ярость. Я ведь не хотела, чтобы он бил Жиглова. Не хотела, чтобы он разбивал лицо из-за меня. Я не просила, не звала, не кричала: «Спаси». Но он пришёл. Он влетел в этот ад и вышел из него весь в крови. И теперь это пятно не оттиралось. Не с ковра трэп-хаты, не с моей памяти.

Я видела драки — ну, один раз, в девятом классе. Там один тип втащил другому из-за какой-то фигни. Было шумно, страшно, но это… это было не про меня. А в ту ночь всё было из-за меня.

Саша бил Жиглова, потому что тот прижал меня к стене. Потому что держал за горло. Потому что говорил грязные, мерзкие слова про меня — и Миронов не поверил ни одному. Он просто сорвался и превратился во что-то дикое.

Я не могу забыть его лицо в перекошенной ярости, его руки в крови, худи в красных брызгах, эти безумные глаза, как будто он стал кем-то другим — не Сашей.

Всю неделю его не было в школе. Я приходила и боялась увидеть его за партой. А потом — боялась, что не увижу вообще. Не знала, где он, что с ним. В голове была только одна мысль: «А вдруг его реально посадят?»

На третий день я подошла к Глебу и спросила, сжав пальцы в кулак, чтобы не дрожали:

— Что с ним?

Он сначала промолчал, глянув на меня с неким презрением во взгляде, потом выдал:

— Жига в больнице. Ему челюсть собирают по кускам. Нос сломан. Несколько зубов выбил. Скулу тоже разнесло, — говорил почти без эмоций. — И да. Он теперь какое-то время будет жрать только через трубочку. Пюрешечки, супчики, всё такое, — чуть приподнял бровь. — Романтика.

Меня замутило. Воздуха стало мало.

— Я… не про него, — выдохнула. — Я про Сашу.

Глеб перевёл взгляд в сторону, сжал челюсть:

— Саня пока дома.

— «Пока»? — голос у меня дрогнул.

— Его прессуют. Участковый, звонки, разборы, — снова посмотрел на меня. — Но скорее всего ограничатся предупреждением — у Жиги же... шмаль была в куртке. Медики нашли.

Я вскинула голову.

— И?..

Он пожал плечами:

— Его самого теперь, скорее всего, по административке катать будут, — жёстко посмотрел мне в глаза. — И заявление он не написал.

Я медленно моргнула.

— Почему?

Глеб скривился:

— Гордость ебаная. Он лучше глотку проглотит, чем признается, что его так отпиздили, — выдохнул, и голос стал мягче. — Так что, Саню не посадят, но… ему сейчас не легче.

Я кивнула. Сделала вид, что мне всё равно. А внутри — как будто пол под ногами рассыпался.

Я много раз брала телефон, набирала Сашу и сбрасывала. Писала: «Ты как?» — и не отправляла. Писала: «Мне страшно» — и замирала, глядя на кнопку «отправить». Потому что я не знала, что хочу от него. Потому что я боялась, что он тоже не знает. Мне было страшно, стыдно и горько. А ещё — я очень скучала.

В пятницу я громко хлопнула дверью от злости — на себя, на Сашу, на Жиглова, на тетрадки, в которые ничего не писалось, на зеркала, где отражалась не я, на воздух, которым не хотелось дышать, на жизнь, в которой снова не хотелось жить. Я бросила сумку в коридоре, пнула ботинок. Хотелось что-то разбить.

— Что с тобой опять? — раздался голос из кухни.

— Всё нормально, — прошипела я и потащилась в комнату.

— Нормально? Да ты выглядишь, как будто с кладбища пришла, — мама вышла из кухни.

Я резко развернулась:

— А тебе не всё ли равно? Главное же, что я не мешаю?! Сижу тихо, не шляюсь по подворотням, не ворую. Вот и радуйся.

Она прищурилась, сжав губы:

— Не смей так со мной говорить!

— А как? — я шагнула ближе. — Я не могу больше быть этой удобной дочкой, которая улыбается, когда всё внутри вывернуто наизнанку!

Мама замерла.

— Оль, — тише, чем обычно. — Что с тобой?

— Ничего, — выдохнула я, и внутри всё рвануло, как натянутая до предела верёвка.

«Ничего»… ага, только изнасилование, попытка суицида, драка Саши, полиция, перспектива, что его накажут, и мама, которая об этом вообще ни хрена не знала. Она знала только, что я переспала с парнем, который подарил мне ВПЧ, а я лечилась. Отличный набор сведений.

— Расскажи, что с тобой, — она осторожно сделала пару шагов ко мне. — Почему ты молчишь?

И тут меня прорвало.

— Потому что я не хочу говорить! — выкрикнула. — Ни тебе, ни кому бы то ни было!

Мама остолбенела. Мы обе стояли в коридоре, как две тени на фоне обоев. Она шагнула ко мне, словно хотела обнять, но я отпрянула.

— Не надо, — прошептала я.

Потом просто ушла в свою комнату и захлопнула дверь. Села на пол, подтянула колени и долго сидела так — потому что правда не могла: ни говорить, ни кричать, ни чувствовать. Ничего.

Не знаю, сколько просидела на полу — может, пять минут или час — время расплылось. Было ощущение, что я снова где-то не здесь, даже не в себе.

Тихий стук в дверь.

— Оля… — голос мамы был уже не резкий и не раздражённый, а просто тихий.

Я молчала.

— Давай поговорим?

Я всё равно молчала. Сидела, уткнувшись лбом в колени.