Часть 1 (1/2)

Кабинет был тихим, но это не спасало от гула в собственной голове. Джордж сидел на холодной смотровой кушетке, пальцы впивались в край. Во рту стоял стойкий привкус медной монеты и горечи, будто он жевал пыльную, сухую траву. Глотать было больно, словно пищевод был ободран наждачной бумагой.

Врач, немолодой мужчина с усталыми глазами в очках, медленно листал результаты сканов. На экране за его спиной замерло светящееся изображение: причудливые, едва заметные затемнения в области носоглотки, похожие на рассыпанную пыльцу.

— Симптоматика… нестандартная, — наконец произнес доктор, и в его голосе сквозила обычная человеческая растерянность. — Цветочные частицы, локальный отек, реакция слизистой. По всем признакам это ханахаки.

Он посмотрел на Джорджа, ища в его глазах подтверждение: страх, тоску, безнадежную привязанность, неразделённую любовь. Но нашёл только усталость и раздражение.

— Но ханахаки — болезнь признания. Чаще всего романтического. Ткани формируют соцветия, характерные для объекта чувств. А у вас… — он ткнул пальцем в снимок, — пижма. Обычная полевая пижма. И локализация… Жжение в горле, мигрени, светобоязнь. Это больше похоже на тяжелую аллергию или нейровоспалительный ответ.

Джордж почувствовал, как засосало под ложечкой.

— Значит, аллергия? — его голос прозвучал хрипло, и он сглотнул, стиснув зубы от неприятного ощущения.

— Но при аллергии не бывает таких точных ботанических включений. Это именно рост. — Врач снял очки, протер переносицу. — Стандартные протоколы при ханахаки — психотерапия, медитация, в крайних случаях операция. Но они исходят из того, что причина — безответное романтическое чувство. Обычно всё упирается в ответ или в его отсутствие. А какой ответ, если причина… — он развел руками.

Джордж знал причину. Знал это жгучее, колючее чувство, подкатывающее к горлу каждый раз, когда на пресс-конференции звучали их с Максом имена в одном предложении, или когда он видел в зеркалах заднего вида жёлтый нос его болида.

— То есть лечить не умеете, — констатировал Джордж.

— Мы можем купировать симптомы. Спреи для горла, антигистаминные, мягкие седативные, чтобы снизить психосоматический отклик. Рекомендовать покой, избегание триггеров… — врач запнулся, глядя на отметку о профессии в медицинской карте. — Но чтобы войти в ремиссию… Нужно понять, что именно так яростно отрицает ваш организм. Или кого.

Ком в горле Джорджа сдвинулся, вызвав новый спазм. Он сухо покашлял в кулак, на внутренней стороне ладони не осталось ничего похожего на лепестки.

— Спасибо, — сказал он, спрыгивая со кушетки.

Врач что-то еще говорил ему, рекомендации, предостережения, но Джордж уже не слушал. Во рту горчило, в висках стучало, а в голове звенела одна-единственная мысль: ему придется жить с этим. С этой странной, нелепой болезнью, которая кормится не сердцем, а борьбой за трассу, за место, за право быть первым. И лекарства от этого не было.

Дорога от медцентра до паддока показалась Джорджу неестественно длинной. Горечь на языке приглушилась мятной жевательной резинкой, которую он яростно разминал зубами. Комната пилота была тихим, прохладным убежищем, он щёлкнул замком, отгородившись от мира, и прислонился к двери, зажмурившись. За веками плясали красные пятна от солнца из окна, от которого теперь резало глаза. «Нестандартная симптоматика». Как будто он даже болеть правильно не мог. «Покой. Избегание триггеров». Ха. Ха-ха.

Он потянулся за бутылкой воды, сделал два больших глотка. Прохладная жидкость обожгла воспалённое горло нестерпимой резью. Джордж сглотнул непроизвольные слёзы и сел в кресло, уткнувшись ладонями в виски. Давящая боль за черепом нарастала волнами. За все эти ощущения он ненавидел Макса еще больше, чем прежде.

Он был наваждением, вечной помехой на радаре. Это из-за его существования, его вездесущей синей машины, его оценивающего взгляда в паддоке, всё в Джордже постоянно сжималось в тугой, злой комок. А того несправедливого столкновения в Барселоне, оказывается, стало достаточно, чтобы тело взбунтовалось и начало выращивать в нём тупой полевой сорняк.

Мысль залила всё внутри, как бензин. Он сделал со мной это. Это он меня довёл.

До него всё казалось линейным, Джордж выстраивал свою вселенную по четким правилам, старался контролировать всё, до чего мог дотянуться, а потом в его жизни появился Макс. И оказалось, что есть иная физика, та, где можно нарушить казавшийся незыблемым баланс, выжать из машины то, чего в ней, по всем расчётам, не было, выиграть угол, который считался проигранным. Макс был живым воплощением всего иррационального. Это лишало опоры. Каждая мысль Джорджа о собственной траектории теперь проходила через призму: «А как бы он это сделал?». Каждая победа над другими отдавала фальшью, потому что где-то впереди был тот, кто задал шкалу, которой не существовало раньше. Макс отнял у него возможность быть просто хорошим, теперь нужно было быть сверхчеловеком, и это было унизительно.

Он бесил своей непроницаемостью. Макс не играл в их общие игры, в дипломатию паддока, в медийные улыбки, в ритуальные словесные дуэли. Джордж всю жизнь пропускал всё это через себя: атаки прессы, давление команды, взлёты и падения. А Макс просто… существовал, как стихия. Попробуй наорать на ураган — он тебя даже не заметит. Эта недостижимость, эта невозможность даже по-настоящему задеть его, делала злость тщетной и оттого ещё более едкой.