Часть 6 Стенания все тише, а связь — опаснее (1/2)

Тишина в будуаре после ухода Снейпа была оглушающей. Слова «Они думают, что ты… работаешь с ней» висели в воздухе ядовитым туманом, проникая в каждую пору, отравляя сам воздух, которым Гермиона пыталась дышать. Это было не просто предательство. Это было стирание её самой себя с карты мира её же друзей. Она становилась для них призраком, оборотнем, чьё имя будут произносить шёпотом, с отвращением и сожалением.

Она смотрела на свои схемы. «Протокол «Ночная бабочка». Её творение. Её детище-монстр. И внезапно в чёрной пучине отчаяния родилась искра. Острая, режущая, как осколок стекла.

«Если я создала совершенное оружие для тьмы… значит, я могу создать и совершенную защиту от него.»

Мысль была настолько очевидной, что она поразилась, как не пришла к ней раньше. Возможно, её разум, погрязший в вине и самобичевании, наконец нашёл точку опоры. Практическую, холодную, спасительную точку.

Она не могла передать открытую информацию. Но она могла закодировать её. Вплести в самую ткань своих «улучшений» протокола. Создать контринструкцию, методичку по сопротивлению её же собственным методам. И отправить её туда, куда будет направлена следующая атака Пожирателей. Это был безумный план. План самоубийцы. Но он был единственным способом доказать… кому? Ордену? Или самой себе, что та Гермиона Грейнджер, которая верила в правду, справедливость и свет разума, ещё не умерла окончательно.

Она принялась за работу с лихорадочной, отчаянной энергией. Днём она была «экспертом»: вела семинары, корректировала действия Пожирателей на допросах, холодно и методично объясняя, как лучше дробить волю человека. А ночью, под покровом тишины и под личной защитой Беллатрикс, которая теперь распространялась и на её «ценный ум», она писала другую книгу. Между строк описания «Фазы псевдооткровенности» она вплетала указания: «Субъект должен помнить: любая «личная» информация от агрессора — ложь, рассчитанная на эмоциональный отклик. Рекомендуется мысленно присваивать агрессору уничижительные прозвища, чтобы сохранить дистанцию». В раздел про «индукцию вины» она вставляла: «Ключевая слабость метода — его пассивность. Агрессивное, даже иррациональное сопротивление на этой стадии разрушает построенную иллюзию и возвращает агрессора к менее эффективным физическим методам».

Это был её личный крестовый поход. Каждая закодированная строка была криком её души, попавшей в ловушку. Она писала гимн сопротивлению, замаскированный под техническое руководство для палачей.

Отношение Беллатрикс к ней тем временем претерпевало тонкую, но разительную метаморфозу. Взгляд, который она прежде бросала на Гермиону, был смесью презрения, любопытства и профессиональной оценки. Теперь в нём появилось что-то ещё. Нежность? Нет, слишком мягкое слово. Скорее, одержимость коллекционера, нашедшего уникальный, невероятно сложный и прекрасный в своей аморальной гениальности артефакт. Она ловила себя на том, что не просто слушает доклады Гермионы, а наблюдает за ней: за тем, как та морщит лоб, концентрируясь, как прикусывает губу, когда мысль опережает слова, как её глаза загораются холодным огнём, когда она находит изъян в логике допроса.

Это восхищение зиждилось на фундаменте глубокого, ещё не до конца осознанного разочарования. Разочарования в Тёмном Лорде.

Раньше он был для неё воплощением абсолютной, неоспоримой мощи. Его жестокость была гениальна в своей простоте, как удар молнии. Но теперь, рядом с холодной, выверенной, системной эффективностью методов Гермионы, эта «простота» начала казаться Беллатрикс… грубой. Примитивной. Как дубина рядом с отравленной иглой. Волан-де-Морт требовал крови, криков, демонстрации силы. Гермиона же предлагала тихий, необратимый распад души, после которого жертва сама приползала к ногам палача. И что парадоксальнее всего — это работало лучше.

А потом пришёл Приказ.

Он вызвал её на приватную аудиенцию. Не в тронный зал, а в свои личные покои. И сказал то, чего она не ожидала услышать никогда.

– Беллатрикс, моя самая верная, – прошипел он, а его красные глаза блуждали по её фигуре с оценкой, от которой похолодела кровь. – Твоя преданность не знает границ. Но преданность должна быть… вечной. Продолжённой в веках. Я решил даровать тебе свою милость. Ты родишь мне наследника. Продолжишь нашу чистую линию. Твоя ярость, твоя мощь, помноженные на мою силу… это создаст совершенное оружие.

Мир рухнул. Не из-за ужаса материнства (оно казалось ей отвратительной биологической функцией). Из-за чудовищного, оглушительного предательства.

«Ты будешь свободна, Беллатрикс. Свободна служить мне так, как велит тебе твоя природа. Никто не будет связывать тебя узами, которые ты презираешь».

Это было много лет назад. Его слова. Его обещание. Она, обезумевшая от свободы и власти, данная ей, поверила. Она была его Мечом, его Гневом, его Тенью. А не… инкубатором. Не сосудом. Не женщиной в том унизительном, бытовом смысле, который она презирала всей душой.

Он нарушил слово. Он увидел в ней не воина, а матку. И это было хуже любой пытки, любого провала. Это стирало её самость, низводило до уровня Нарциссы, вечно озабоченной генеалогическим древом и сплетнями.

Она вышла от него, не помня себя. Не ярость кипела в ней, а ледяное, бездонное отчаяние. Мир потерял цвета. Даже мысль о пытках не приносила привычного сладостного предвкушения. Всё стало пеплом. Она бродила по коридорам, не видя ничего, пока не оказалась у двери своего будуара. У их будуара.

Гермиона сидела за столом, склонившись над пергаментом. Свет лампы выхватывал из полумрака её профиль, напряжённые плечи, пальцы, сжимавшие перо. Она была полностью поглощена работой. В её сосредоточенности, в этой тихой, неугасимой силе интеллекта, была какая-то… чистота. Да, чистота намерения, пусть и направленного сейчас в тёмную сторону. Но эта чистота была такой же острой и несгибаемой, как клинок.

Беллатрикс стояла на пороге и смотрела. И вдруг, к своему собственному ужасу, она почувствовала не желание сломать, унизить или даже просто похвалить. Она почувствовала невыносимое одиночество. И поняла, что единственное существо во всём этом замке, во всём этом мире, которое могло бы её понять сейчас — это не безумный властелин, не льстивые прихлебатели, не сестра, погрязшая в условностях. Это — грязнокровка, ум которой работал так же безошибочно и беспощадно, как её собственное сердце до сегодняшнего дня.

Она вошла. Дверь закрылась с тихим щелчком. Гермиона вздрогнула и подняла на неё глаза. И увидела не Беллатрикс Лестрейндж — исступлённую, хищную, насмешливую. Она увидела сломленную, потерянную женщину с глазами пустыми, как выгоревшие угли.

– Он… – начала Беллатрикс, и её голос, всегда такой звучный, будто рвущийся шёлк, был хриплым и тихим. – Он дал слово. Когда я пришла к нему, оставив всё… семью, имя, честь… он сказал, что никогда не наденет на меня ошейник. Что я буду свободна. Свободна летать и разить его врагов так, как я хочу.

Она говорила, глядя куда-то мимо Гермионы, в стену.

– А сегодня… сегодня он сказал, что я должна родить ему наследника. Как какая-то… племенная кобыла.

Гермиона замерла, не веря своим ушам. Это была не пытка, не игра, не очередной тест. Это была подлинная, сырая, неприкрытая боль. И Беллатрикс делилась ею с ней.

– Почему… почему вы говорите мне это? – осторожно спросила Гермиона.