Часть 4 Совесть — непозволительная роскошь (1/2)

Следующие несколько дней прошли в кошмарном подобии рабочего графика. Гермиона превратила угол будуара в нечто среднее между кабинетом и тюремной камерой. Пергаменты с протоколом сменились планами обучения, таблицами, чек-листами. Беллатрикс похаживала вокруг, временами внося «правки»: «Здесь добавь, что если субъект плачет, нельзя сразу бить — нужно сначала спросить, от чего именно он плачет: от боли, безысходности или просветления. Для статистики».

Абсурд достиг такого накала, что стал чем-то обыденным. До тех пор, пока не привели «субъекта».

Это был молодой волшебник, член Отряда Дамблдора. Его звали Терри Бут. Он попал в засаду, когда пытался переправить связку лечебных зелий на условленную точку. Его притащили в подвал, который теперь, по иронии судьбы, выглядел не так зловеще. Беллатрикс, следуя протоколу, приказала убрать очевидные орудия пыток, поставить простой стол и два стула. Один — для неё, один — для Терри. Даже свет сделали чуть мягче, не убирая его полностью, чтобы не вызывать панику от изоляции.

Гермиону поместили в соседней комнате, в которую был вделан магический «зинци-камень», одностороннее зеркало, позволяющее всё видеть и слышать. «Для контроля качества и последующего анализа», — как деловито пояснила Беллатрикс.

– Помни, — сказала она, уходя в подвал, — это твой протокол. Твоё детище. Смотри, как оно работает. Делай заметки.

И она ушла, оставив Гермиону одну в темноте перед светящейся поверхностью, за которой разворачивался мир, созданный её собственным разумом.

Сначала Терри был напуган, агрессивен. Он плевался, кричал, пытался вырваться из сдерживающих чар. Беллатрикс, следуя Фазе 1, просто сидела напротив. Молча. С невозмутимым, почти скучающим лицом. Она не реагировала на оскорбления, на угрозы. Она ждала. Прошёл час. Два. Истошные крики Терри сменились хриплыми выкриками, потом — всхлипами, потом — тяжёлым, прерывистым дыханием. Его психика, ожидавшая ударов, криков, проклятий, билась в пустоте. Он сам себя измучил.

Гермиона сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Она видела, как работает её схема. И это было в тысячу раз ужаснее, чем если бы Беллатрикс просто применила «Круциатус». Это было насилие тишиной, пытка ожиданием, мастерски исполненная.

Затем Беллатрикс, точно выдержав паузу, встала и принесла ему стакан воды. Поставила на стол. Молча. Не предлагая, не принуждая. Просто поставила и снова села. Терри смотрел на воду с животным, недоверчивым страхом. Ещё час. Его губы потрескались. Наконец, дрожащей рукой, он схватил стакан и выпил залпом. Этот простой, инстинктивный жест был первым кирпичиком в мосту, который Беллатрикс строила прямо в его сознании. Он принял что-то от неё. Пусть воду. Пусть без слов. Но принял.

«Нет, — мысленно стонала Гермиона, прижимаясь лбом к холодной поверхности зеркала. — Не пей. Не делай этого. Держись».

Но он был измучен, обезвожен, сломлен неизвестностью. Он был человеком. А её протокол был создан именно для людей.

На второй день началась Фаза 2. Беллатрикс заговорила. Не о Поттере. Не о Дамблдоре. Она сказала, глядя куда-то в сторону: «Ты знаешь, в этом подвале ужасная акустика. Шум водопровода сводит с ума. Особенно ночью». Это была та самая «избирательная откровенность». Ерунда. Бытовуха. Но произнесённая тем же тоном, которым можно было бы обсуждать погоду.

Терри не ответил. Он смотрел на неё, как кролик на удава. Но в его взгляде уже не было чистой ненависти. Было недоумение. Смущение. Его мозг, отчаянно ищущий хоть какую-то опору в этом безумии, цеплялся за эту банальность. Почему она говорит о водопроводе? Что это значит? В чём подвох?

К вечеру второго дня, когда Беллатрикс принесла ему безвкусную, но питательную похлёбку (Фаза 1: обеспечение базовых потребностей), он не стал отказываться. Он ел, опустив голову. А Беллатрикс, стоя у стены, сказала: «Я ненавижу тыкву. А её здесь всегда кладут слишком много». И вздохнула. Этот вздох, этот проблеск «личного», был гениальным ходом. Терри на миг поднял на неё глаза. Не как на мучительницу. Как не… странного, неадекватного, но такого же запертого здесь человека.

Гермиона в соседней комнате уже не плакала. Она онемела. Она видела каждый шаг, предсказанный её же схемами. Она была и богом, и пленником этого маленького ада. Она делала пометки на пергаменте автоматически: «Реакция на псевдо-откровенность — положительная, снижение вербальной агрессии на 40%».

На третий день случилось то, чего боялась больше всего. Фаза 3.

Беллатрикс сидела, глядя на Терри не в упор, а чуть в сторону, создавая неловкость.

– Я думала, мы можем… понимать друг друга, – сказала она тихо. Её голос звучал устало, почти грустно. – Ты не как другие. Ты умён. Ты держался. Я… я даже уважаю это. Но теперь я прошу тебя. Не как тюремщик. Как… человек, который выполняет приказ. Скажи мне просто, куда должен был прийти контакт с «Фениксом». Одно слово. И всё это кончится. Тебя переведут в другую камеру. Ты будешь есть нормальную еду. Тебя не тронут. – Она сделала паузу, в её глазах блеснула искренняя, леденящая жалоба. – Иначе мне придётся отдать тебя другим. Роквуду. Он… он не понимает этих тонкостей. Он любит резать. Мне будет жаль. Но мой приказ есть приказ.

Это был шедевр. Давление через вину, через мнимое сочувствие, через страх перед другими, худшими муками, и через это крошечное семя псевдодоверия, которое она так старательно взращивала три дня.

Терри смотрел на неё. Его лицо исказила гримаса страшной внутренней борьбы. Он боролся не с палачом. Он боролся с «союзницей», которая «вынуждена» его мучить. Его предавала его же собственная потребность в человеческой связи, в которой ему так долго отказывали.

– Я… я не могу, – прохрипел он.

– Я знаю, что не можешь, – мягко сказала Беллатрикс. – Это честно. Это делает тебе честь. Но подумай… Разве Дамблдор хотел бы, чтобы ты страдал так из-за одной точки на карте? Он, который проповедует милосердие? Разве он не простил бы тебя, если бы ты спас себя, чтобы бороться дальше? – Это был удар ниже пояса, использующий его же идеалы против него.

Слёзы потекли по грязным щекам Терри. Он сломался. Не от боли. От изощрённой, чудовищной манипуляции, которая играла на самых тонких струнах его души.

Он прошептал название таверны на окраине Хогсмида.

Беллатрикс не улыбнулась. Она кивнула, с тем же грустным, почти благодарным выражением.

– Спасибо. Я сдержу слово.

Она вышла из подвала. Её лицо, когда она вошла в комнату к Гермионе, было абсолютно пустым. Как чистый лист пергамента. Потом на нём появилось что-то вроде удивления, восхищения и дикой, животной радости.