Часть четвёртая, где Арлекин и Пьеро до конца честны (1/2)

- Я тогда просто смирился с тем, что поговорить с отцом придётся, потому что мы в тупике. И однажды я понял, что время пришло. И всё. Я не был в каком-то подвешенном состоянии из-за самокопания.

- Устал в себе держать?

- Просто захотелось быть с ним до конца честным. И с собой тоже.

Павел оставляет мои слова без ответа, а мне вдруг хочется исчезнуть - провалиться сквозь скользкую плитку под ногами, потому что я чувствую себя лишним. Будто он один в маленькой уютной комнате, наконец скрывшись от чужих глаз и углубившись в свои мысли, а я ворвался без стука, нарушив его уединение. И его взгляд такой же бездонный, как яма, которую ему роет его же тоска.

Изнутри что-то скребёт по рёбрам. Делиться своими сокровенными тайнами было лишь моим выбором - он не обязан отвечать мне взаимностью. Не знаю, подкреплён мой порыв желанием разделить с ним его внезапную меланхолию или же эгоизмом, шепчущим вскрыть его нутро из любопытства, но я всё же спрашиваю:

- Паш, у тебя что-то случилось?

- У меня случился лучший день в моей жизни. И в нём был ты, представляешь? Всего год назад я бы не подумал, что такое возможно. Всё меняется. И, как бы он ни закончился, он всё равно останется лучшим.

Хотя, если бы мы поменялись местами, Павел бы открыл дверь в моё убежище ногой, бесцеремонно завалился бы на кровать рядом со мной и спросил бы, почему я опять загнался.

- И как же он может закончиться? Нам осталось доехать до базы и лечь спать.

- Да кто знает? Может, встретим отродий. Мы ведь посреди леса.

- Стоп, ты опять намекнул, что я зануда?

- Ян, - он засмеялся, хаотично пробегая взглядом от одного созвездия к другому, - ты реально такой милый, когда пьёшь. Я лишь сказал, что год назад у меня не было друга, а теперь есть. А ещё смешнее, что ты теперь пытаешься искать намёки, но тут их вообще не было.

- А ты очень наглый. И бестактный тоже иногда.

- Иногда… я польщён.

- Я не хотел польстить.

- Поздно, мне уже приятно. Я ещё тут подумал…

- О боже. Этот день точно не закончится нормально: он подумал.

- Мы не знаем, как размножаются отродья.

- А мы хотим это знать?

- Конечно. Вдруг в разломах всё это время происходит масштабная оргия?

- Присоединиться хочешь? Такая вечеринка, и без тебя.

- Да они бы меня не приняли. Я слишком красивый - все женщины сразу мои.

- И какая-то часть мужчин. Проблемы приходят, откуда их не ждёшь. Но, может, у них свои стандарты красоты, и ты для них вообще не красавчик.

- Обидно, конечно. Но ничего, переживу. Потом перестреляем их к чёртовой матери, и пройдёт. Но вот ты, когда их видишь, можешь отличить, существо какого пола перед тобой?

- Нет. Я как-то не задумывался об этом.

- А знаешь, почему не можешь?

- Пожалуйста, пощади.

- Потому что холодно, - он произнёс это, как само собой разумеющееся, закладывая в интонацию скрытый вопрос: «Ну, как ты сам-то не додумался, Ян?»

- Ты когда-нибудь проводил ночь на рельсах?

- В теории, мы можем поймать одного и вскрыть. Надо узнать, есть ли у них вообще репродуктивная система.

- Замариновать и запечь его не хочешь потом?

- А кожей можем обтянуть кресло Дмитрия, оно у него как раз уже старое, немного потёрлось. У него зимой день рождения, он будет рад, наверное.

- Он после этого больше не будет его праздновать. И вообще ничего отмечать не будет.

- Знаешь, когда всё это закончится, отродья всё равно разом не исчезнут. Можно отлавливать их и изготавливать мебель, например. Кожаный диван. Это идея для стартапа. Я их ловлю, а ты делаешь всё остальное.

- Отличное распределение обязанностей.

- Только возьми какой-нибудь псевдоним, чтобы была ассоциация с миром моды или просто дорогими вещами, богатой жизнью, вином, сигарами. Типа Яно Хиллини.

- Конечно, Пабло Садистобар.

- Да в чём тут садизм? Может, я ещё права отродий нарушаю?

- Не отвлекайся.

Вдруг вдали темноту прорезают тусклые огни вечерней электрички. Павел тяжело вздыхает, а я не спешу его отпускать на неровную от времени, покрытую тончайшим слоем льда брусчатку.

- Поедем домой? - я зачем-то задаю этот риторический вопрос, поздно сообразив, что он будто ни к месту. Можно ли назвать военную базу домом?

- Да.

Когда я всё же отстраняюсь, он снова аккуратно берёт меня под локоть, и мы заходим в практически пустой вагон.

Он занимает привычное место у окна. Единственная лампочка периодически гаснет из-за отходящих или проржавевших от влаги контактов, оставляя пассажиров в непроглядном мраке, если бы не ряды фонарей на станциях. Мы оба откидываемся на спинки старых скрипучих кресел, и я прикрываю глаза.

- Ян?

- М-м?

- Как ты думаешь, планета с зелёными человечками существует?

- Космос не изучен, поэтому вполне возможно.

Я будто внезапно возвращаюсь в начальную школу. В большом автобусе с толпой других учеников я еду на экскурсию в очередной музей. Учитель тщетно пытается успокоить рой слипшихся детских голосов, но у нас слишком много впечатлений из-за недавно вышедшего мультфильма или комикса, и мы срочно должны всё обсудить.

- Ты смеёшься надо мной?

- Да, - моей приятной усталости не хватает, чтобы сдержать смешок.

- Мы знаем, что Бог точно есть. Или по крайней мере был.

- Так.

- И что, по идее, он властен над всем сущим.

- Допустим.

- Тогда на планете с зелёными человечками тоже апокалипсис. У них тоже бегают отродья, но есть нюанс.

- Какой?

- Все отродья там веганы.

- Почему? - я стараюсь смеяться тише. Я знаю, что он скажет дальше.

- Потому что они питаются только зеленью.

- Боже.

- И первое время им нравится. Они гуляют по парку, общаются друг с другом с помощью своей телепатии. «Энтони, посмотри. От меня убегает пучок кинзы. А-ха-ха». «Это очень смешно, Дональд. Ты такой остроумный. Он так мило перебирает своими маленькими ножками. А-ха-ха». А этот маленький зелёный человечек уже задыхается от бега, хрипит: «О боже! Умоляю, не надо! У меня дети! Помогите, прошу, кто-нибудь!» Он же не виноват, что его хлоропласты не предназначены, чтобы вырабатывать столько энергии, чтобы убежать от чудища.

- А потом?

- А потом у отродий начнётся истощение и они будут слабеть и вымирать.

- Так будут появляться новые. Вдруг в разломах оргии?

- На оргии нужны силы, Ян. Из травы их не возьмёшь.

- Забудь о мебельном бизнесе, ты будешь писать сценарии для хорроров и боевиков.

- А ты?

- А я буду снимать по ним фильмы. У меня есть насмотренность. Я уже примерно представляю, что должно быть в кадре.

- Да, я знаю, чего ты насмотрелся.

Под мерный стук колёс поезда у меня слегка кружится голова, кровоток разливает истому по всему телу, расслабляя каждую мышцу. Хочется укрыться тёплым одеялом и уснуть под едва слышное сопение Павла сверху.

- Я разное смотрел. Часто сбегал с уроков в кино. Часто мне было всё равно, что в прокате.

- Это эскапизм.

- Да. Ты не пытался избегать действительность?

- Пытался.

- Тоже в кинотеатрах?

- Не только. Ещё музыкой, книгами.

- Ты читаешь? - мой вопрос неосознанно прозвучал громче, чем планировалось.

- Почему тебя это удивляет? - Павел расслабленно отпускает усмешку, продолжая безразлично разглядывать почти сплошную черноту сквозь огромное окно.

- А что читал?

- Русскую классику, в основном.

- Нравятся страдания?

- Ты так говоришь, потому что ты её не читал.

- Неправда.

- Что ты читал? Какого-нибудь Достоевского, как и весь мир?

- Да, «Преступление и наказание».

- Ну, конечно, - мой друг ухмыляется.

- Что не так?

- Стиль Достоевского - заставлять читателя самого делать выводы. А мы с тобой из разных культур, поэтому по-разному его понимаем.

- Как протрезвеем, я с радостью послушаю твои выводы.

- Договорились.

Электричка медленно тормозит на следующей станции, лениво раскрывая двери вагонов. Лампочка изредка мигает из последних сил. Я провожаю взглядом уставших последних пассажиров, пока Павел резко не хватает меня за руку, оторвавшись от спинки кресла и прижав другую ладонь к стеклу.

- Ян, смотри! Какая красивая…

Я машинально прослеживаю, что завладело его вниманием. На противоположной стороне каменной платформы посреди зловещего леса в ярком свете фонарей сидит крупная полярная волчица, накрыв лапы широким хвостом. Она гордо ведёт носом по слабому ветру, принюхиваясь и прикрывая наверняка околдовывающие глаза. Пушистый белый мех едва переливается блеском на свету. Рядом с ней два подросших волчонка: один кусает второго, повалив на брусчатку и виляя хвостом, а тот пинает его в мягкое брюшко задними лапами, тщетно пытаясь укусить в ответ.

Наши обыденно уставшие от крови, чёрной желчи отродий и оружия глаза это действительно завораживает, но с горьким выдохом закрадывается опускающая на землю мысль, что полярных волков не должно быть здесь. Климат неподходящий, да и ещё рано - даже снег не выпал. Природа настолько потерялась в себе, что животным приходится мигрировать в непривычное время и выживать в жёстких условиях.

Я передумал говорить это ровно в тот момент, когда увидел чистый детский восторг на лице Павла и не смог оторвать глаз. Он разве что не приоткрыл в удивлении рот. Его ладонь крепко сжимает мою, а кончик аккуратного носа едва не касается холодного стекла, на котором конденсат рисует толстый серый контур его тёплых пальцев.

Он заставляет что-то трепыхаться в моей груди - будто сотни мотыльков захлопали крыльями, слетаясь на крошечный огонёк. Я вижу перед собой мальчишку, который спасал от беспризорных детей бездомных котов, раздиравших ему руки в кровь, который раздавал тумаки за дело, который не доверял взрослым, который всегда был любопытным, наблюдательным и сообразительным и который позволял себе удивляться и останавливать мгновение, чтобы созерцать. И я вижу перед собой одновременно парня, который усваивал жестокие жизненные уроки и не сломался, который заставлял судьбу отдавать ему то, что принадлежит ему по праву, который однажды рискнул нырнуть в незнакомый омут с головой и нашёл в нём своё место и который появился в моей истории случайно и нелепо, но с тех пор никогда не оставлял одного. Меня держит за руку олицетворение жажды жизни. Я впервые встретил человека, который так сильно хочет и любит жить, несмотря на обстоятельства.

Павел внезапно оборачивается, когда волчица с волчатами оказываются далеко позади. Я и не заметил, как электричка тронулась с места.

- Так красиво же? Или нет?

- Да, очень.

Я растерянно соглашаюсь, словно неожиданно вынырнув из воды, а он вмиг отбрасывает остатки своей радости, и его взгляд меняется на серьёзный. Вагон покидает ряды фонарей, и дурацкая лампочка наконец тухнет, озарив нас последней вспышкой вольфрама. Некоторое время мы будем ехать через пустырь, поэтому нашим единственным освещением будет яркая крупная луна, которой ни тучи, ни деревья больше не мешают прорываться в окна.

Вновь откинувшись на спинку сидения, я физически ощущаю его взгляд на себе. Ложбинка между моих сведённых бровей затвердевает, как раскалённый металл, брошенный в ледяную воду. Павел тоже опускается на спину, и, кажется, пытается прожечь во мне дыру, пока моё сердце добавляет скорости крови и громкости пульсации в висках.