Часть вторая, где маска Пьеро даёт трещину (1/2)

Финальные титры появляются под кричащую слащавую песню о любви, будто киномеханик специально прибавил громкости. Зрители впереди меня вздрогнули, вжавшись в кресла и сбросив мимолётное романтическое настроение, а Павел просыпается, поднимаясь с моего плеча. Он медленно разминает затёкшие руки, вытягивая их вперёд, а затем вверх. Широко зевает, прикрываясь ладонью. Когда последняя белая строка на чёрном фоне ускользает вверх, включается ослепительный свет, бесцеремонно бьющий прямо в привыкшие к полумраку глаза, и нам обоим приходится зажмуриться.

- Как фильм?

- Ты был прав, мне понравился. Я даже будто отдохнул, пока смотрел. А тебе?

- Мне тоже понравился. Если бы ещё никто рядом не сопел, было бы идеально.

- А кто сопел? - он обернулся к задним рядам. - Это, скорее всего, вон тот мужик - он прямо позади тебя сидел. У людей с лишним весом всегда такая проблема. А почему ты ему ничего не сказал?

- Просто меня не раздражают спящие. Мне не хочется их будить, бить, отнимать что-то. Я знаю, тебе тяжело понять.

- Знаешь, что ещё мне тяжело понять?

- Каково это - укрываться подушкой?

- Ты очень проницательный человек, Ян.

- Все, кстати, уже вышли. Нам, наверное, тоже надо.

- Да, надо.

До бара мы добирались, по ощущениям, целую вечность в переполненной электричке. Уставшие рабочие потихоньку начинали возвращаться домой. На город к тому времени уже опускалась сумеречная мгла, толкая ближе к людям и подальше от тёмных тихих мест. Грозящий морозом ветер пробирал до костей, врываясь под воротник. Обветрила и земля, поэтому воздух стал свежее и словно даже облегчил шаги.

Стоило потянуть на себя массивную железную дверь на скрипящих петлях, как повеяло алкоголем. Едва уловимая солодовая горечь в аромате намекает, что сегодня здесь много тёмного пива. В баре играет знакомая музыка - знакомая, потому что всегда на повторе один и тот же плейлист. Пусть он и огромен, но я всегда узнаю эти песни даже по напеву. Павел кивает знакомому бармену:

- Что-то особенное сегодня?

- Привет. Ирландский стаут.

- Ян, такое пьёшь?

- Никогда не пробовал.

- Сойдёт. На всякий случай, виски есть?

- Всегда, - бармен делает шаг в сторону, и на стеклянных полках позади виднеется партия более привычного алкоголя.

- Мы пока займём стол.

- Хорошо.

Прихватив несколько бутылок, три стакана и глубокую пиалу с ванильным мороженым, мы проходим за маленький круглый столик для трёх человек у окна.

- Думаешь, он придёт?

- Придёт, я же его звал. Да и уже почти вечер - он должен освободиться.

- А зачем мороженое?

- Добавлять в стаут.

Одну бутылку Павел разливает ровно на два стакана, пока я пробую окаменевший в морозилке десерт, с трудом отрезав кусок маленькой ложкой. Придётся подождать, пока подтает.

- Ян, повесь. Позади тебя.

Мой друг протягивает мне куртку, и я бросаю её вместе со своей на металлический крючок. От стакана тянется яркий аромат горького шоколада.

- Я скажу первый тост. Но сначала попробую.

- Хорошо.

Первый мелкий глоток приносит терпкую горечь жжёного солода, отдающего крепким кофе с шоколадно-карамельным послевкусием. Здесь градус определённо выше, чем в обычном пиве. На этикетке даже в скудном тёплом свете я вижу число двенадцать - нас обоих скоро унесёт, но его всегда быстрее, чем меня.

- Необычно. Очень плотный.

Павел опускает ложку мороженого в мой стакан, повторяя то же самое со своим. Химическая реакция активно даёт пену и сливочный аромат. По запаху это скорее кофейно-шоколадный пудинг с ванилью, а не эль. Я болтаю его по кругу, и воздушный кремовый слой сверху заметно растёт.

- Не нравится?

- Нет, хороший. Итак, - изнутри поднимается тепло, словно во мне запустили заброшенный механизм - даже ладонь, которой я обнимаю холодный стакан, не принимает его температуру, и вряд ли причина этого - глоток алкоголя. Мой друг с интересом ждёт, растянув губы в слабой улыбке. - Год назад в этот же день мы долго отбивались от отродий. Было тяжело, но задание в итоге было выполнено. Предлагаю выпить за то, чтобы у каждой новой задачи был успешный результат. И чтобы отмечать годовщину вошло в привычку.

- И без потерь и ранений.

- Отмечать? - почему-то в этой обстановке меня веселит любая шутка, будто играют остатки восторга из кинотеатра.

- И это тоже.

Мы чокаемся в первый раз за этот вечер. Павел перекатывает глоток во рту, чтобы лучше разобрать вкус. С мороженым пьётся легче: сахар и сливки оттеняют горечь, оставляя в конце десерт.

- Да, плотный. В целом, сносно. У тебя усы.

Сладкую пенку над губой я слизываю. Мой друг цепляет взгляд за барную стойку, где бармен натирает полотенцем стаканы для виски. Он сдержанно смеётся, а затем закусывает губу изнутри.

- Здесь есть салфетки.

- Их не так много, а ты потом всё прольёшь.

- Обо мне переживаешь, как мило.

- Я просто планирую прийти сюда ещё. Для этого меня должны впустить.

- Один планируешь?

- По возможности нет.

- Значит, всё ещё обо мне переживаешь.

- Может, я не с тобой приду.

- А с кем? С Дмитрием?

- Может, с ним.

- Вряд ли. Вы в любом случае позовёте меня.

- Если у тебя не получится взять отпускной и Дмитрий тоже будет занят, я, возможно, пойду с кем-то ещё.

- Ян, нельзя пить с кем попало.

- Обо мне переживаешь?

- Я просто планирую прийти сюда ещё. Для этого меня должны впустить.

- Со мной планируешь?

- С тобой. По возможности ещё с Дмитрием.

- Тогда за Дмитрия.

- Да.

Наши стаканы снова стучат друг о друга, и мы делаем по большому глотку. От живота по всему телу расползается нега. Голова легчает от мыслей, но наливается свинцом из-за сужающихся сосудов, и мои глаза закрываются. Тихая музыка слышится чётче даже через гул вокруг, будто разделяется на мелодии отдельных инструментов. Я снова убираю пену языком.

- Сзади справа от меня сидит рыжая. Тощий парень рядом с ней. Она пялится на тебя с тех пор, как мы вошли. Наверно, сейчас её заклинило, - Павел разглядывает узор на спиле деревянного стола, обводя линии кончиком указательного пальца.

- Я не заметил.

- Посмотри.

За таким же столиком, но для четверых в метре от нас слышатся обрывки монотонного монолога. Очень худой парень в светлом свитере что-то педантично объясняет девушке с волосами цвета огня. Его язык немного заплетается, ломаные жесты путаются - он словно в замедленной съёмке. Кажется, её это совершенно не увлекает, потому что её внимание действительно обращено ко мне. Этот парень для неё не более чем помеха, которую легко игнорировать. Она даже не отводит томный взгляд, когда встречается с моим.

- Да, ты прав. Почему ты всегда видишь такие вещи?

- Это сложно не заметить, ты просто по сторонам не смотришь.

- Или мне просто плевать.

- Одно другому не противоречит.

Павел хмурит брови, отпивая ещё. В тусклом свете лампы накаливания две крохотные родинки на его щеке кажутся темнее, а длинные ресницы отбрасывают тень. Мощность лампочки настолько мала, что раскалённая вольфрамовая нить не остаётся пятном на сетчатке, когда отводишь взгляд.

- Что?

- Я просто вспомнил кое-что.

- Расскажи.

- Это старая и долгая история.

- У нас ещё много времени.

Он нервно поджимает губы, вращая стакан. Остатки стаута омывают стеклянные стенки, пена медленно сползает по ним вниз, чтобы очередная волна снова забросила её выше. Может, это очень личная история, и он сказал это не для того, чтобы делиться. А может, ему трудно собраться с мыслями. Он тоже многого обо мне ещё не знает, но никогда не торопит.

- Не хочешь - не рассказывай, всё нормально.

- Я просто думаю, с чего начать.

- О чём эта история?

- Наверно, о том, что в жизни всё не случайно.

Я пью ещё, и горечи на языке оседает меньше. Или я мгновенно привык к вкусу.

- Теперь мне ещё интереснее.

- Мне тогда было шестнадцать. К нам в детдом устроился новый охранник - мужчина лет шестидесяти внешне, но он был старше. На вид суровый, ветеран боевых действий. Подорвался на мине; его заново собрали, но одна рука так и не поднималась. Его все побаивались, но он иногда приносил конфеты. В детдоме с этим… напряжно было.

- Я понял.

- В общем, нас всех он купил конфетами. Как-то так получилось, что мы подружились. Он, кстати, был Пётр Алексеевич, но мы его звали просто дед. Но на вы. Я иногда заходил к нему в гости. Он много рассказывал о своей молодости, о войне - никогда, давал наставления. Меня немного воспитывал охранник детского дома, - Павел усмехнулся.

В стаканах виднеется дно, и я разливаю вторую бутылку, добавляя подтаявшего мороженого.

- Это неплохо.

- Да. Однажды я возвращался с прогулки поздно вечером и услышал, как в арке многоэтажки кричит кошка. Надрывается, шипит, и рядом какая-то возня. Когда я вышел к фонарю, увидел четырёх пацанов лет десяти или двенадцати. Они привязывали рыжему котёнку петарду к лапе, били, потому что он кусался. Он был дикий, поэтому и вырывался. А меня вывести из себя очень легко, и все это знали, поэтому они побежали. Ну, я догнал. Помял их немного. Не до переломов, конечно, но синяки остались потом, - он делает большой глоток, хмурится и, как и я, слизывает пену с губы.

- Ужасно.