Обещание. (1/2)

Тьма была не отсутствием света, а физической субстанцией. Густой, липкий мед, в котором тонули мысли и задыхалось время. Я не видела стен, но чувствовала их — холодные, шершавые, покрытые склизкой влагой, они смыкались всего в паре шагов от меня, образуя клетку без решёток.

Воздух был спёртым и тяжёлым, пахнущим плесенью, землёй и чем-то ещё — сладковатым и гнилостным, как разложение. Этот запах въелся в мои лёгкие, стал частью каждого вздоха.

Я не помнила, как оказалась здесь. Было лишь смутное, обрывочное воспоминание: оглушительный удар, сдавливающая боль в запястьях, головокружительное падение в ничто. А потом — эта тьма. И тишина.

Во мне пульсировал лишь один звук — тяжёлое, хриплое дыхание где-то совсем рядом. Оно доносилось будто со всех сторон сразу, отскакивая от невидимых стен и возвращаясь ко мне многоголосым эхом.

Иногда тьма оживала. Из неё вырастали руки. Холодные, мозолистые пальцы, которые не хватали меня, а лишь скользили по коже, оставляя ледяные, липкие следы. Они касались моего лица, шеи, сползали ниже, под ткань того, во что я была одета. Я пыталась отбиться, но собственные руки были слабы и непослушны, будто налитыми свинцом.

— Ты принадлежишь мне, милая… Да? — этот мерзкий похабный шёпот витал в воздухе, исходил от стен, звучал внутри моего черепа. — Полностью… ты жива только моей милостью…

Я пыталась кричать, но из горла вырывалось лишь беззвучное, сорванное кряхтение.

Потом начиналась боль. Острая, тупая, разлитая по всему телу, будто мои внутренности медленно превращались в камень. Боль была отовсюду — от холодного пола, впивавшегося в мои босые ноги, от сведённых судорогой мышц, от пульсирующих синяков на запястьях и бёдрах. Но самая страшная боль была внутри — чувство полной, абсолютной беспомощности. Осознание того, что я — вещь. Предмет. Что моя воля, мое «я» не имеют значения.

Временами мне казалось, что я схожу с ума. Чернота начинала мерцать, и в ней проступали обрывки моей прошлой жизни: солнечный свет в окне бального зала, запах старой бумаги и редких переплетов в библиотеке, холодный хрусталь под пальцами за завтраком… Но эти образы были мучительнее самой тьмы. Они были призраками того, что я потеряла навсегда. Они напоминали мне, что где-то там существует мир, а я заточена в этом каменном чреве.

И снова — шепот, ближе, горячий и влажный прямо у уха: — Никто не придёт… Никто не услышит твои визги…

Я сжималась в комок, прижимая колени к груди, пытаясь стать меньше, незаметнее. Но агония лишь плотнее сжималась вокруг, а дыхание садиста становилось всё тяжелее, всё навязчивее. Это был сон, от которого не было пробуждения. Бесконечная ночь, где единственной реальностью был страх, а единственной компанией — мой мучитель.

Проснулась я от того, что осенний луч солнца упрямо пробивался сквозь щель в тяжелых бархатных шторах и упал прямо мне на лицо. В поместье Малфоев царила непривычная для утра тишина, и это насторожило первым делом. Обычно к этому часу уже слышались чьи-то шаги по мраморным полам, голоса домовых эльфов, доносящиеся из глубины поместья, или же низкий, властный голос Люциуса, что эхом разносился по залам, когда он кого-нибудь отчитывал.

Потянувшись, я собиралась укутаться в одеяло еще на пять минут, как взгляд упал на туалетный столик из светлого дерева, где в беспорядке были раскиданы предметы красоты, которыми я, на самом деле, пользовалась редко. Только флакончик любимых духов с ноткой лаванды и сандала пользовался регулярным спросом. И сейчас на этой полированной поверхности, рядом с этим флакончиком, лежал свернутый в трубочку пергамент, которого ещё вчера вечером не было. Помню, как сова пролетела сквозь приоткрытое на ночь окно, а я, сраженная дикой сонливостью, лишь смахнула письмо из её клюва на столик, не придав этому значения, бормоча что-то невнятное о том, чтобы меня оставили в покое.

Теперь же стрела любопытства резко пронзила меня. Я быстро рванула с кровати, схватила конверт и сразу же узнала энергичный почерк, который не мог принадлежать никому другому.

Фред.

«Доброй ночи Энни, прости, что беспокою тебя так поздно. Но не будь это так важно, я бы не стал рисковать и слать сову ночью в самое логово Малфоев. Надеюсь, тебя не поймали на получении письма от «неподобающего отправителя».

В общем, прошу встреться со мной грядущим днем в полдень, на том самом озере, где мы виделись в прошлый раз.

Это важно. Очень. До встречи, твой Фред»

Я взглянула на крупные настенные часы с тонким золоченым циферблатом. Без четверти полдень.

«Черт, черт, черт! Осталось меньше получаса», — пронеслось в моих вечно-беспокойных мыслях, заставляя сердце учащенно забиться.

О! Как же я блаженно спала буквально десяток минут назад, и как же быстро всё в этой прелестной жизни меняется, заставляя теперь напрячь ещё совершенно не пробудившиеся конечности. Я с тоской об этом размышляла, чувствуя, как нарастает легкая усталость, хоть и было только утро.

Я впопыхах умылась ледяной водой, что помогло немного стряхнуть остатки сна, и стала преодолевать дикий соблазн наполнить ванну и остаться дома нежиться в горячей воде, вдыхая запах цветочного мыла. Наскоро натянула темно-синие брюки, на которые когда-то потратила половину своих карманных денег, потому что изысканная швея Люциуса отказывалась делать мне эту, как она сказала, «безвкусицу» — но я считала, что они сидели безупречно. Затем набросила мягкий белоснежный свитер с высоким воротником, в котором чувствовала себя как в теплом коконе. Мельком я поймала свое отражение в высоком зеркале в резной золоченой раме.

Из него на меня смотрела девушка с лицом розовато-бледной кожи, без единой веснушки и родинки, с тонкими, едва заметными чертами. Ярко-голубые, почти синие глаза, казавшиеся огромными от легкой паники и недавнего сна, смотрелись особенно ярко и контрастно на фоне сверкающих шелком белых стен. Мои вьющиеся волосы цвета жемчуга — не совсем белые, — были сбиты сном и сейчас небрежно торчали в пучке, из которого выбивались отдельные пряди. Я машинально провела рукой по ним, пытаясь пригладить, но потом махнула на это — времени не было. Не думая о внешнем виде, я нацепила удобную обувь и, затаив дыхание, выскользнула из комнаты.

Мне нужно было проскочить к главному выходу, не попавшись на глаза. План был прост: как дурочка пригнуться, пробежать по шикарному мраморному покрытию пола, стараясь не греметь подошвами, и — к свободе. Но моя судьба, как всегда, оказалась злой шутницей.

Ровно в тот момент, когда я, благополучно спустившись со второго этажа по внушительной лестнице с резными перилами, сделала рывок через просторный холл, из гостиной вышел он. Люциус Малфой.

Он замер на пороге, став живым воплощением аристократической невозмутимости. Высокий, массивно сбитый, в идеально сидящем костюме цвета графита, который подчеркивал его широкие плечи и крепкую фигуру. Его платиновые волосы, собранные назад в низкий аккуратный хвост, оттеняли бледность кожи и холодную пронзительность взгляда светлых глаз. Он не сказал ни слова, лишь медленно, с ног до головы, оглядел меня, застывшую в нелепой позе беглеца на полпути к желанной двери.

Опираясь плечом о широкий арочный проем меж просторных залов, он одарил меня внимательной, даже какой-то насмешливой улыбкой, от которой по спине пробежали мурашки. Мне стало неуютно, будто я была букашкой, попавшей под увеличительное стекло.

— Аннет, — произнес он, и полная форма моего имени из его уст прозвучала как тихий приговор. Он называл меня так в двух случаях: когда был просто недоволен обстановкой в целом, и когда был недоволен мной конкретно. — Куда это ты так стремительно собралась с самого утра? Вернее, уже дня.

— Я… я просто подышать хотела, — выдавила я, чувствуя, как у меня начинает гореть лицо. Сколько бы лет я не прожила в воспитанницах этого человека, не испытывать какой-то вселенский стыд и робость при практически любом его взгляде — я так и не смогла научиться.

— Подышать значит, — повторил он. Его глаза сузились, изучая мое смущение, впитывая каждую деталь моего взволнованного вида, — Без завтрака? Непорядок, — мужчина укоризненно качнул головой, явно указывая на мое пренебрежение этикетом, ведь я даже не пожелала ему доброго утра. Точнее, дня.

А решила просто уйти из дома. Без предупреждения. Без спроса.

— Я настаиваю. Пойдем, — добавил он, и в его интонации не осталось места для возражений.

Это не было предложением. Это был, сказать по правде, приказ, облеченный в вежливую форму. Люциус развернулся с невероятной легкостью и пошел в сторону столовой, не оборачиваясь, будучи абсолютно уверенным, что я покорно последую за ним, как это всегда и происходило.

***

Сев за массивный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью, я едва касалась еды. Передо мной стояла тарелка с идеально запеченными круассанами и небольшая вазочка с джемом, но всё это вызывало лишь тошноту. В висках стучало: «Я опаздываю, Фред наверняка уже там, он подумает, что я не приду, что мне наплевать». Я чувствовала на себе анализирующий взгляд Люциуса через весь длиннющий стол, во главе которого он с идеально-ровной осанкой восседал, как монарх на троне.

— Ты сегодня удивительно беспокойна, — заметил он, немного отодвигая от себя чашку с кофе. Его собственный завтрак, судя по всему, уже давно был окончен.

— «Подышать», говоришь? Это как-то расплывчато и звучит весьма подозрительно, учитывая твою скорость и направление движения, — Люциус буднично рассуждал, нарочито жестикулируя, — Подышать где, если не секрет?

— Просто… погулять. Совсем недалеко от территории, — солгала я, опуская глаза к изысканному фарфору, в который и мне был налит кофе. Только у меня он был с сахаром и молоком, что делало его вкус мягким и приятным. Я просто не понимала, как можно пить ту черную, густую и горькую жижу, что предпочитал он.

— Погулять? — Всё повторяя за мной, в своей излюбленной манере, он мягко усмехнулся, — Дорогая, земли вокруг нашего поместья – не Хогсмид. И, учитывая твою не самую безупречную репутацию с самовольными отлучками, я нахожу эту идею… крайне сомнительной.

Он с совершенно спокойным видом отпил немного кофе, его взгляд не отрывался от меня.

«Салазар! Как можно это пить?» — всё бегало у меня невидимой строчкой перед глазами, пока мужчина продолжал высказывать свой скептицизм, разбивая в пух и прах мои жалкие попытки вырваться на свободу.

— Территория поместья огромна. В твоем распоряжении она вся. Чем тебе не угодил наш сад или, скажем, та же оранжерея? — он сделал паузу, давая мне время ответить, но, не дождавшись, продолжил, — Или, быть может, цель твоей прогулки находится за пределами моих владений? И тогда нам стоит обсудить это подробнее.

Я молчала, сжимая на коленках начинающие подрагивать от нервозности руки. Мне нечего было ему ответить, что не звучало бы как наглая ложь или неуместная дерзость. А еще мне наверняка будет нечего сказать Фреду, который так и не дождется меня и уйдет, решив, что я померла где-то по дороге! Или выбросила его письмо в мусорку.

Ох… И почему он всегда так выпытывал из меня всевозможную информацию? В то время как, например Драко, куда реже подвергался подобным опросам.

— Энн? — послышалось от него уже мягче прежнего, почти с оттенком отеческой заботы, что было еще хуже. Он нахмурился, замечая на моем лице явную озадаченность и даже какую-то немую мольбу.

— Да… Мистер Малфой, я поняла, — сдалась я, чувствуя, как по щекам разливается краска стыда и досады. — Вы правы. Я не подумала. Ограничусь, пожалуй, территорией своей комнаты.

Это вырвалось из меня с такой обидой, которая скорее уколола меня саму, чем Люциуса. Он лишь озадаченно повел бровью, но кивнул, принимая мою капитуляцию.