Часть 2. В её руках он всегда беззащитен (1/2)

В предыдущей части -»

Значит ли это, что судьба сжалилась над ним и всё же решила наградить его небольшим везением за все его шесть с лишним десятков лет?

***

Последнее, что этот мастер помнил, так это то, как в глазах начало темнеть, а тело становилось всё бессильней.

За столько месяцев, проведённых в водной тюрьме, Цинцю с трудом помнил, каково это — ходить, отчего стоило слабости накатить на и без того хлипкое тело, как лишь чудо уберегло его от того, чтобы упасть вперёд, прямиком в настенное зеркало, тем самым разбив не только его, но и голову.

С глухим ударом о пол сознание покинуло своё новое тело. Тьма и непостижимая тишина медленно, словно с хищной грацией, обволакивали его.

Казалось, что в таком подвешенном состоянии он пробыл несколько часов, что, вероятней всего, и правдой-то не было. Сложно ориентироваться во времени, когда перед тобой одна темнота и других ориентиров нет.

— Учитель... –слабый, слегка подрагивающий голос прозвучал столь неожиданно, что, будь у Шэня возможность шевелиться, он бы обязательно вздрогнул и, развернувшись на звук, впился в Него с той ненавистью, что мог познать лишь он. Но даже так, не имея возможности и пальцем двинуть (ему не привыкать), мужчина всем своим естеством почувствовал, как всё его тело сковало напряжение.

Ему ли не знать, кому мог принадлежать этот голос. Только вот в памяти он был другим — более грубым, не менее слащавым с нужными людьми, но столь же высокомерным, что хотелось ударить его. Сейчас же он мягче и трепетней. От него, пусть и невольно, но вспоминались те прекрасные дни, когда Цинцю ещё мог что-то сделать — наказать лишним кругом вокруг пика, избить, лишить еды или хотя бы запереть в сарае.

Вначале заточения эти воспоминания были одним из немногого, что помогало не сломаться. Это перестало спасать, когда Он преподнёс до боли знакомые осколки меча, Его меча.

***

Грудная клетка поднялась резче, чем обычно. Спазм. Воздух вошёл со свистом, но не вышел. Тело на каменном полу лишь слегка дернулось от воспоминаний. Внутри, за сомкнутыми веками, не было ни сна, ни яви — только чёрная пелена, затягивающая в себя обрывки потаённых образов. Когда-то давно Он отрёкся от него, он же за это возненавидел Его. Но сейчас же было больно. Это было хуже любой пытки, что он успел пережить за столь короткий срок. Разве ОН мог ожидать такой реакции? Да. Он мог. И именно этого он и хотел тогда.

***

За время, проведённое в заключении, Цинцю много раз погружался в свои воспоминания, и сейчас, будучи без сознания, не стало исключением. Было больно. Не в физическом плане, нет, — скорее, в душевном. Было больно осознавать, что всё, чего он добился непосильным трудом, вдруг исчезло из-за одной, казалось бы, незначительной преграды. И осознавание всего этого приносило гораздо больше боли, чем могло бы показаться.

Единственное, что смогло его сейчас отвлечь, так это слегка дрогнувшая тьма, что, пусть и нехотя, но ослепила мастера. Всё его окружение начало ломаться, а в конечном итоге и вовсе разрушилось.

— Возьми. Это лекарство... – от услышанного фантомные глаза этого мастера распахнулись шире. Этот голос... он точно был ему знаком. — Не могу же я позволить, чтобы другие, завидев тебя, решили, будто на горе Цинцзы издеваются над учениками.

Это был он.

Именно это и был его голос. Именно сейчас перед ним и стояло его собственное тело. Несомненно, это были они. Разве мог Цинцю спутать собственное тело, в коем он прожил всю свою... прошлую жизнь, и не узнать его? Нет, определённо нет. Но вот голос... Да, это был он, тут спорить нельзя. Та же тональность, тот же тембр, только вот был он каким-то не таким. Это фальшивое призрение и сарказм, что явно был добавлен в последний момент, а не продуманный заранее, был столь отвратителен, что, будь у Шэня возможность, его бы лицо перекосило от отвращения.

***