Глава 10 (1/2)
Пой ради всего мира!
Пой от всей души,
Пой, пока не свихнёшься,
Пой ради тех,
Кто будет тебя на дух не переносить.
Пой для глухих,
Пой для слепых,
Пой про всех, кого ты оставил в прошлом.
Пой ради этого мира!
My Chemical Romance — Sing
На сцене, освещённой яркими прожекторами, в самом центре стоял Руслан с электрогитарой наперевес. Поодаль от него расположились басист и барабанщик, но Тимур особо не обратил на них внимания. Его взгляд был прикован к мальчишке.
Небрежно уложенные дреды торчали в разные стороны, придавая Руслану особой дикости. Одежда наконец-то сменилась: на нём была натянута рваная майка со знаком анархии и потрёпанные джинсы, украшенные заплатками и шипами. С шеи свисало несколько цепей, а худые руки были закованы в многочисленные браслеты из кожи и металла, как в кандалы, которые языками пламени поблёскивали в свете софитов.
— Хео, ублюдки! Мы закончили с разогревом. Ну что, готовы теперь встряхнуться по-настоящему? — крикнул Руслан.
Помещение взорвалось одобрительным воем.
— Тогда погнали!
С первой же ноты протяжный стон гитары разрывным снарядом пронзил воздух, пробуждая сердца толпы. Мощные риффы заколотили в грудь, заставляя собравшихся мгновенно впасть в ещё большее неистовство.
Тимура тут же затянуло в водоворот прыгающих и толкающихся тел, и, как бы он ни старался найти для себя более спокойную зону, человеческое месиво полностью захватило маленький клуб, из-за чего он был вынужден оставаться на месте и терпеть постоянные удары по рёбрам и бокам.
От чистого голоса Руслана, который Тимур слышал вчера вечером, не осталось и следа. Он орал в микрофон на манер раненого животного, деря глотку что есть мочи, и Тимур почти не мог разобрать слов песни. Музыка в целом представляла собой поток грязных и смазанных звуков и не имела ничего общего с той пронзительной мелодией, что Руслан играл ему накануне.
Для ушей Тимура это была самая настоящая пытка. Он скорее чувствовал, чем слышал, что именно горланил со сцены Руслан. Он кричал гневные лозунги с требованием свободы, и с его языка то и дело срывались маты и оскорбления в адрес старшего консервативного поколения, которое затаптывало закостенелыми принципами молодёжь. Его вопли, грубые и истошные, проносились сквозь ряды людей и отражались от стен, содрогая пространство.
Улавливая бунтарский дух зрительного зала, Руслан только раззадоривался и с каждой песней всё более остервенело проклинал устои общества. Он выражал свой гнев, заряжая им толпу, но одновременно воодушевлял её на переворот и дарил надежду на скорые перемены.
Руслан знал, что говорит с толпой на одном языке, и его пальцы скользили по струнам с такой яростью, что всякий новый аккорд всё больше разжигал пламя. Толпа бурлила, как вулкан, готовый к извержению. Она подхватывала припевы песен, как мантру, крича в унисон и вскинув руки в воздух. Видя отклик, Руслан хищно оскаливался. От него исходила плотная волна удовлетворения и неиссякаемой энергии, пропитавшей все его резкие движения и порывистые скачки по сцене. Казалось, он творил не просто музыку, а священный ритуал посвящения, приобщая к своей религии всех присутствующих и даря им освобождение.
Руслан был счастлив. Ощущая единение с несколькими десятками людей, он отдался моменту. Он давал эмоции, транслируя вовне кипящую в нём силу молодости и надежды на светлое будущее, и получал отклик.
Тимур пристально смотрел на Руслана, впитывая исходящие от него электрические разряды, и в одно мгновение ему отчего-то сделалось не по себе. Руслан был таким юным. Таким свободным. Таким живым. Тимур попросту не мог испытывать зависть, поскольку у него у самого была неплохая жизнь — приличный доход, стабильная работа, любящая жена. Он ведь тоже был счастлив, так с чего бы ему было завидовать какому-то оборванцу, устраивавшему вакханалии? Тимур был уверен в том, что его чувства не имеют никакого отношения к зависти, но ему всё равно захотелось отвернуться от мальчишки.
Тимур почти отвёл взгляд, но в это мгновение Руслан во время длинного проигрыша внезапно сорвал с себя майку. Он был разгорячённым и мокрым от пота, и его грудная клетка продолжала неровно вздыматься от рваных фраз.
— На улицах стыда, там, где под дождём ты растерял свои мечты, нет и проблеска надежды. Но есть луч света, искра в ночи. Принеся дары и веру, ты поселился в городе разврата. Как же тебя зовут, чёрт побери? От чего ты получаешь удовольствие, и что причиняет тебе боль? Ты слишком много мечтаешь? Или, думаешь, тебе нужны подпорки-костыли, чтобы жить? Не стыдясь, ты проходишь сквозь толпу страждущих. Ты говоришь: «Мы конченые люди», но мы разные. Ты можешь во всём винить лишь маму и папу. Сегодня ты умрёшь, застрелишься под мостом, а я буду чувствовать себя так, словно это моё собственное самоубийство.
С последней выкрикнутой строчкой в руке Руслана что-то блеснуло, и он размашистым движением полоснул по своей груди. И ещё раз. И ещё, пока на торсе не образовалось кровоточащее сердце, рассечённое перевёрнутым крестом.
Толпа завопила громче, и наэлектризованную атмосферу пронзило молнией, когда Руслан камнем сорвался со сцены, падая на выставленные руки. Множество ладоней вынесли его в центр зала, и он побежал между поклонниками, сливаясь с ними в едином порыве исступления. Он кричал слоганы, предлагая показать язык всему миру, и люди отвечали ему в ответ. Это было единство, истинное братство, наполненное адреналином и бесконечным кайфом. Но Тимур этого уже не видел.
Ненадолго охватившее Тимура благоговение от происходящего окончательно рассеялось при виде крови, и его резко замутило. Он снова стал ощущать лишь давку, не слыша ничего, кроме неразборчивых уродских криков. Запах дыма и свободы испарился, унося с собой эхо мощнейшего чувства — желания жить без оглядки.
Понимая, что не выдерживает, Тимур принял решение вырваться из этой невыносимой обстановки. Сделав глубокий вдох, он ринулся к бару, отделённому от общего зала небольшой перегородкой. Назад, по липкому полу, через беснующуюся толпу, чтобы найти хоть каплю успокоения.
На барной стойке выстроились ряды тёмных бутылок, и выбор выпивки стал для Тимура единственным способом забыться, чтобы облегчить тот стресс, что накопился в нём в течение всей этой нелепой вечеринки.
Тимур заказал бокал виски. В натёртом стекле отражался мутный свет, и он посмотрел через него на толпу — только смазанные силуэты, хорошо. Он поднёс бокал к губам, и по его горлу мгновенно растеклась живительная буря, затягивающая в свои объятия. Резкий вкус пронёсся по рецепторам, как обжигающий огонь, заставляя его почувствовать приятную слабость. Тимур снова сделал глоток, повторяя свой ритуал, и ощутил, как напряжение начало смягчаться, а боль в голове ослабевает.
Каждый глоток дарил ему кратковременное оживление и сладкое забвение от всего, что происходило вокруг. Он не считал выпитые бокалы. Звуки музыки и хаоса отдалились, а люди в толпе стали походить на бестелесных призраков. Больше не было никаких болезненных тычков, никто не наступал на ноги — или же Тимур этого просто не замечал. Он прошёл в самый конец зала и привалился к холодной стене.
Стоит ли подождать Руслана или лучше уйти? Тимура это перестало волновать. Он спрятался в тихом укрытии, созданном алкогольной пеленой, и отключился от царившего вокруг сумасшествия.
— Идите, у меня ещё тут дела есть, — прорезался знакомый голос сквозь вату.
Тимура оглушил грохот захлопнувшейся двери, и он разлепил глаза, мало понимая, где находится.
Клуб опустел. Рядом на корточках сидел Руслан — всё ещё достаточно взмыленный после концерта. Тимур туго соображал и непроизвольно уставился на тёмные разводы под его глазами. Синяки или пацан подвёл глаза для выступления, и у него потекла тушь?
— Хэй, док, а нехило ты нажрался, раз тебя так размазало.
Тимур никак не отреагировал.
— А может ты просто запарился в этом своём свитерочке? Тут же та ещё банька-парилка. Не вспрел, модник в водолазке? — Руслан оттянул воротник, плотно прилегающий к шее Тимура, чем заставил его очнуться.
Тимур оттолкнул руку Руслана.
— Не прикасайся ко мне, — буркнул он, пошатываясь, вставая на ноги.
Должно быть, Тимур представлял из себя жалкое зрелище, потому что Руслан снова оскалился.
— Слышал что-нибудь про двойные стандарты? Мне, значит, ни травку нельзя, ни алкашку, а сам прибухиваешь? Не очень профессионально, док, ты вообще-то на сессию пришёл.
— Какая к чёрту сессия? Для чего ты меня сюда позвал?
— А что, рассчитывал на то, что я только разговоры буду разговаривать? Скукота.
— К твоему сведению… — Тимур запнулся. Судя по всему, он действительно был слишком пьян, чтобы соображать.
— Всё-то тебе надо объяснять. Помнишь, ты меня в кабинете своём спрашивал, учусь я или работаю. Вот я тебе и показал, чем занимаюсь. Для меня это не учёба и не работа, а образ жизни. Так что записывай в этот… как его… На “А” начинается.
— Анамнез?
— Вот, точняк! В него, да. Играю и пою в группе с корешами, а не только уличные концертики под мостами устраиваю. Это и мой заработок, и просто чистый кайф. Хотя, конечно, сегодня нудновато было. Я же не пил в отличие от некоторых, чтобы разогреться.