Золотые лучи осени, прощайте навсегда (2/2)

— Правда? — только и смогла выдохнуть она.

— Правда. Я не вынесу этой лжи. Не вынесу жизни без тебя. По-настоящему.

Они начали готовиться. Это стало их новой, самой главной тайной. Яна взяла дополнительные заказы на иллюстрации, Аня откладывала деньги, которые дарили родители и Максим. Они нашли человека, который мог помочь с неофициальным трудоустройством за границей. Выбрали не самую дорогую, но далёкую азиатскую страну. Они жили в лихорадочной надежде, строя воздушные замки на песке. Это был их побег. Их шанс.

Но мир, с его иронией, не дремал. Свадьба с Максимом была назначена на начало осени. Аня отчаянно надеялась, что они успеют сбежать до неё. Но деньги собрались только к концу лета, а удобные билеты, которые они могли позволить себе, выпали… на дату свадьбы.

Ирония судьбы была столь чудовищной, что казалась издевательством. Аня, получив на руки билеты, долго смотрела на них, потом на пышное, ненавистное свадебное платье, висевшее в шкафу. Внутри всё кричало. Но она уже зашла слишком далеко. Значит, нужно было играть до конца.

Она сказала Яне. Та выслушала молча, сжав кулаки так, что побелели костяшки. Потом просто кивнула.

— Значит, перед церемонией. И мы помчим сразу в аэропорт, — сказала она с какой-то ледяной, безумной решимостью.

Аня согласилась. Внутри она верила в этот безумный план. Чуть-чуть ещё, и они будут свободны. Чуть-чуть — и она будет принадлежать только Яне, а не этому миру с его правильными правилами.

***

Настал день Х. Утро свадьбы. В доме царила суматоха. Мать, сияющая и нервная, суетилась вокруг парикмахера и визажиста. Аня сидела перед зеркалом, в красивом, дорогом платье, которое давило на грудь, и смотрела на часы. За ней через час должна была подъехать машина с Яной — неприметная иномарка, которая должна была умчать её прочь от всего этого кошмара.

Лидия Сергеевна, словно что-то чувствуя, не отходила от дочери ни на шаг. Её материнская интуиция, отточенная годами подозрений, била тревогу. Она не знала причин, но видела — в глазах дочери не было счастья невесты. Была лихорадочная, почти животная напряжённость.

— Анечка, успокойся, всё хорошо, — говорила она, поправляя фату, но её глаза сканировали лицо дочери, ища зацепку.

— Всё хорошо, мам, — механически отвечала Аня, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Ещё пятнадцать минут.

Когда до заветного времени оставалось десять минут, они остались в комнате одни. Мать что-то искала в шкафу. Аня посмотрела на часы. Пора.

— Мам, я… мне нужно в туалет, — сказала она, поднимаясь.

— Иди, родная, — сказала мать, не оборачиваясь.

Это был её шанс. Аня выскользнула не через парадную, где уже собирались гости, а через чёрный ход на кухне, ведущий в крошечный дворик. Сердце бешено колотилось. Она бежала по узкому проходу, спотыкаясь о высокие каблуки. Она выбежала на тихую улицу за домом. Здесь, в ста метрах, у старого гаража, должна была ждать машина.

Её не было.

Аня замерла, впиваясь глазами в пустое место. «Опоздала, всего на пару минут, сейчас подъедет», — лихорадочно убеждала она себя. Прошло пять минут. Десять. По её щекам текли слёзы паники. Она достала старый телефон, купленный для связи с Яной. Ни звонков, ни сообщений.

И тут она услышала голос. Тот самый, от которого кровь стыла в жилах.

— Анечка? Дорогая? Ты куда?

Она медленно, как в страшном сне, обернулась. Из того же чёрного хода вышли двое. Мать. И Максим в идеальном свадебном костюме, с лицом, на котором читалось недоумение и зарождающаяся тревога.

Лидия Сергеевна смотрела на неё — в свадебном платье, без фаты, с дикими глазами, стоящую одну в глухом переулке. И в глазах матери всё встало на свои места. Всё сложилось в чёткую, ужасающую картину.

— Я… я подышать, — выдавила Аня, но голос её был плоским, мёртвым. Она видела, как в глазах матери вспыхивает не гнев, а что-то худшее — разочарование, граничащее с отвращением, и холодная, железная решимость. А в глазах Максима — недоумение и непонимание.

В этот момент перед ней, резко, на бешеной скорости вылетев из-за угла, притормозила старая иномарка. Из окна пассажирской стороны на секунду показалось бледное лицо Яны. Их взгляды встретились. Аня увидела в том лице надежду, которая сменилась вопросом, а потом — ледяным ужасом.

— Аня, скорее! — прошептала Яна, протянув ей дрожащую, хрупкую ладонь через пассажирское окно.

Аня смотрела на Яну и на её руку. Давай же, Аня, какого чёрта ты стоишь? — мысленно шептала она себе. Но тело предало её и в этот решающий момент. Она перевела взгляд на мать и видела в её глазах жесткость и решимость спасти свою «больную» дочь.

Лидия Сергеевна сделала шаг, завершая эту немую драму. Она шагнула вперёд и взяла Аню за руку. Не грубо. Твёрдо. Как берут больного, которого ведут в палату.

— Пойдём, дочка. Все ждут. Ты опоздываешь на собственную свадьбу.

И Аня позволила себя повести. Как и всегда. Она оглянулась через плечо. Машина тронулась, растворяясь в потоке. Выбор был сделан. Она не видела лица Яны. Но её сердце, казалось, остановилось от собственной трусости. Её ноги сами понесли её обратно в дом, навстречу гильотине из белых роз, тостов и обручального кольца. Она снова струсила. В самый последний, решающий момент ей не хватило смелости шагнуть в неизвестность. Она выбрала знакомый ад.

***

Яна как во сне смотрела, как уводят её вселенную, и ничего не смогла сделать. Она выбрала. Не её, не Яну... она просто ушла. Без борьбы. Без крика. Без единого жеста в её сторону.

И в этот момент внутри что-то оборвалось навсегда. Не больно. Тихо. Как лопается перетрудившаяся струна. Надежда, державшая её на плаву все эти мучительные месяцы, испарилась, оставив после себя вакуум. Чистый, холодный, беззвучный.

— Куда едем, девушка? На вокзал? — спросил водитель, вырывая её из мыслей.

— Не на вокзал, — сказала она голосом, в котором не было ничего живого.

Она велела ехать за город. За восемьдесят километров. В Приморское.

Дом бабушки встретил её гробовой тишиной и запахом пыли. Яна не стала ничего протирать, не стала раскрывать окна. Она просто вышла в поле. Прошла по знакомой тропинке к морю. Посидела на их камне, но не плакала. Слёз больше не было. Потом поднялась на холм к лавандовому полю. Лаванда давно отцвела, стояли сухие, седые от пыли стебли, шуршащие на ветру.

Она села прямо на землю, среди этих сухих останков их лета, и достала из кармана потрёпанный томик Ахматовой. Тот самый. Открыла на знакомом месте. И начала читать вслух. Тот же стих. «Сжала руки под тёмной вуалью…»

Её голос был ровным, монотонным, безо всякого выражения. Он терялся в шорохе сухой травы и далёком шуме прибоя. Она читала не для кого. Просто констатировала факт. Факт их истории. Истории, где одна всегда сбегала, не касаясь перил. А вторая… вторая оставалась у ворот. В ожидании, которое оказалось напрасным.

«Как забуду? Он вышел, шатаясь… Искривился мучительно рот…»

Она вспоминала, как читала эти строки Ане. Всё той же лунной ночью. Аня слушала тогда, затаив дыхание. А потом… потом так и не нашла в себе слов. А потом выбрала удобство. А потом обещала сбежать. А потом… осталась. Осталась у алтаря с чужим мужчиной, позволив увести себя за руку.

Яна дочитала стих до конца и закрыла книгу. Она сидела, глядя на умирающий закат, окрашивающий поле в кроваво-багровые тона. Она не думала о будущем. Будущего не было. Не думала о прошлом — оно было отравлено. Было только настоящее. Это холодное, бесконечно одинокое настоящее, наполненное тишиной, шорохом мёртвой лаванды и полным, окончательным пониманием.

Яна всё решила. Её борьба закончилась. Не поражением — капитуляцией перед очевидностью. Некоторые двери захлопываются навсегда. И стучаться в них бесполезно. Остаётся только развернуться и уйти. В тишину. В никуда. В ту пустоту, где наконец-то не будет боли.

Она сидела так до полной темноты, пока последняя полоска света не угасла на горизонте. Потом медленно поднялась и пошла прочь от поля, не оглядываясь. Её тень, длинная и бесплотная, растворилась в сгущающихся сумерках.