Терапия (1/2)

Он был простым, добрым и совершенно не подозревал, что является лекарством, галоперидолом в её личной терапии конверсии

MS MR – Bones

── ◦•●❤♡ ♡❤●•◦ ──

Крик матери пронзил воздух, как нож, разрезая утреннюю дремоту квартиры на «до» и «навсегда после». Он был настолько нечеловеческим, что Аня на секунду подумала — горит дом. Но нет. Горела ненависть в глазах Лидии Сергеевны.

«Что… это… ТАКОЕ?!»

Слова не просто звучали. Они вырывались хриплым, захлёбывающимся рёвом, от которого по коже побежали ледяные мурашки. Аня замерла, её разум отказывался обрабатывать реальность. Реальность, в которой они с Яной лежали обнажённые, сплетённые, сонные и беззащитные в её же комнате, а в дверях стояла ее мать.

Яна резко села, её движения были резкими, животными. Она потянула одеяло на себя, но было поздно. Поздно что-либо скрывать. Её лицо, секунду назад размягчённое сном, стало ледяной маской. Но не страха. В её глазах вспыхнуло что-то другое — дикое, готовое к бою. И это, казалось, взбесило Лидию Сергеевну ещё больше.

События после этого происходили как в кошмарном, ускоренном фильме с вырванными кадрами. Всё было обрывками, громкими и неясными.

Кадр первый: Мать, словно разъярённая фурия, ринулась вперёд. Не к Ане. К Яне. Её рука, аккуратная, с коротко подстриженными ногтями, взметнулась и впилась в Янино запястье. «Вон! Вон из моего дома, тварь!»

Кадр второй: Яна попыталась вырваться, но была скована одеялом и ошеломлением. Мать дёрнула её с такой силой, что Яна с глухим стоном упала с кровати на пол, ударившись об него голым плечом. Аня ахнула, инстинктивно потянувшись к ней, но её собственное тело не слушалось. Оно было парализовано ужасом.

Кадр третий: Лидия Сергеевна, тяжело дыша, наклонилась над полуодетой Яной. Её лицо было так близко. «Ты что с ней сделала? Что ты с ней сделала, дрянь! Она была нормальной девочкой!»

Яна подняла на неё взгляд. И тихо, но очень чётко, сквозь стиснутые зубы сказала: «Я её люблю».

Это стало искрой, брошенной в бензобак. Мать замахнулась. Аня увидела, как рука описывает дугу, и закричала наконец, сорванным, не своим голосом: «Нет!» Но удар всё же пришёлся — не по лицу, а по плечу, глухой, тяжёлой ладонью. Яна даже не вздрогнула. Она просто смотрела. И этот взгляд, полный ледяного презрения, казалось, обжигал мать сильнее любой пощёчины.

Кадр четвёртый, самый чёткий и самый страшный: Мать, схватив Яну за рукав свитера (его она успела натянуть), почти волоком потащила её к выходу из комнаты. Яна не сопротивлялась. Она шла, спотыкаясь, но высоко держа голову. Аня сползла с кровати, натыкаясь на мебель, и поплелась за ними, бормоча что-то бессвязное: «Мама, остановись, пожалуйста, это не так…» Но слова теряли смысл, превращаясь в жалкий лепет.

В прихожей мать распахнула дверь и буквально вытолкнула Яну на лестничную площадку. Кеды Яны остались внутри.

— И чтоб я тебя больше не видела! Никогда! Не подходи к моей дочери — я вышвырну тебя из этого города, я тебя уничтожу! Ты поняла?! Ты больная! И мою дочь ты сделала больной!

Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали стёкла в серванте. Тишина, наступившая после, была оглушительной. Аня стояла, уставившись на щель под дверью, за которой только что исчезла её вселенная. В ушах звенело. Тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью.

Мать стояла перед ней. Её гнев не утих, он сменился другим, ещё более страшным чувством — холодной, методичной яростью.

— Ты, — прошипела она. — Ты.

И ударила. По лицу. Ладонью, со всей силы. Удар был оглушающим. Аня почувствовала, как губа разбивается о зубы, во рту появился вкус крови и соли.

— Как ты могла? В моём доме! С этой… тварью!

Второй удар. В живот. От него перехватило дыхание. Аня согнулась, захлёбываясь воздухом.

— Это болезнь! Ты слышишь меня? Это мерзкая, грязная болезнь, которая к тебе пристала! Но я её вылечу! Я выбью это из тебя, если потребуется!

Лидия Сергеевна схватила её за волосы и потащила обратно в комнату. Аня почти не сопротивлялась. Внутри всё опустело. Будто после того, как за Яной закрылась дверь, из неё вынули душу, оставив только пустую, ноющую оболочку.

Мать швырнула её на кровать, ту самую, что ещё хранила тепло их тел и запах Яны.

— Сюда, — она тыкала пальцем в пол. — Телефон. Немедленно.

Аня машинально потянулась к тумбочке. Рука дрожала. Она протянула телефон. Мать вырвала его, одним движением вынула сим-карту и сломала пополам.

— Ты теперь под домашним арестом. Ты не выйдешь отсюда без меня. Я буду провожать тебя в университет и встречать. Я буду знать, где ты каждую минуту. Пока я не буду уверена, что эта… гадость… из тебя выветрилась. Поняла?

Аня кивнула, не поднимая глаз. На щеке горело, живот ныл, но физическая боль была ничто по сравнению с ледяной пустотой внутри. Общество, чьё мнение она так боялась, обрело своё лицо. И это было лицо её собственной матери. Оно не просто не принимало. Оно отрицало, уничтожало, стирало в порошок сам факт её чувств, называя их болезнью. И в этот момент Аня сломалась. Не внешне. Внутренне. Окончательно и бесповоротно. Она поняла: бороться бесполезно. Эта стена слишком высока, слишком толста. Нужно просто принять и стараться выжить в новых условиях. Стать удобной. Послушной. Нормальной.

***

Прошло два дня. Два дня тишины, прерываемой только монотонными вопросами матери за завтраком («Спала? Голова не болит?») и её тяжёлым, изучающим взглядом. Аня отвечала односложно, ела без аппетита, ходила в университет под конвоем. Она стала прозрачной. Максим писал в соцсети, спрашивал, всё ли в порядке. Она не ответила.

На третий день, вечером, в квартиру ворвался шторм. Дверь распахнулась с такой силой, что Аня, сидевшая за учебником в своей комнате, вздрогнула. По тяжёлым, яростным шагам она узнала мать.