Восемнадцать. Вектор отдаления (1/2)

Ты не выбираешь между мной и безопасностью. Ты выбираешь между мной и комфортной ложью.

Трек: «The Night We Met» — Lord Huron

── ◦•●❤♡ ♡❤●•◦ ──

Три дня.

Семьдесят два часа.

Четыре тысячи триста двадцать минут.

Аня отсчитывала каждую из них, лёжа на кровати и уставившись в потолок, где трещина разветвлялась, как карта разрушения. Всё её существо было одним сплошным, оголённым нервом. Опасность подкралась вплотную, обрела форму, запах (парфюм тёти Марины, смешанный с запахом пирога с капустой) и голос матери. Голос, который теперь звучал в её голове на повторе, холодный и методичный.

Воспоминание о том разговоре было похоже на плохой фильм ужасов. Она видела себя со стороны: стоит посреди кухни, будто на допросе, и лопочет что-то несуразное, глотая слова и воздух.

— Мам, это… это просто смешно. Мы шли, и Яна подвернула ногу. На тротуаре. Я просто помогала ей дойти. Ей же больно было.

Голос её дрожал, звучал фальшиво даже в её собственных ушах. Она не смотрела матери в глаза, а разглядывала узор на кафеле возле плиты.

— За руку? Точнее, за ладонь? — спросила Лидия Сергеевна. Не повышая тона. В этом и была вся её сила.

— Она могла упасть! — выдохнула Аня, чувствуя, как по спине стекает ледяной пот. — Я её просто поддерживала.

Мать молчала. Молчала долго. Потом вздохнула, развернулась к раковине и принялась мыть чашку, будто разговор был исчерпан.

— Допусти...допустим.

Это «допустим» висело в воздухе тяжелее гирь.

— А теперь иди. Занимайся подготовкой, — произнесла мать, не отрывая взгляд от раковины.

Аня кивнула, почти не помня, как выбежала из кухни. Но в дверях она обернулась. И поймала взгляд матери. Это был не взгляд гнева или отвращения. Это был взгляд подозрения. Холодного, цепкого, изучающего. Взгляд следователя, который пока не имеет улик, но уже уверен в виновности подозреваемого и теперь будет наблюдать за каждым её шагом, анализировать каждое слово, каждую эмоцию. В этом взгляде Аня прочитала свой приговор: свободе конец. Игра в прятки перешла на новый, смертельно опасный уровень.

***

И она начала играть по новым правилам. Правилам параноика. Первые три дня она изводила себя и Яну. Ссылалась на аврал с документами в универе (хотя подача уже закончилась), на мигрень, на внезапный визит родственников. Их общение свелось к сухим, односложным смс. «Привет. Всё ок?» — «Да. Ты?» — «Устала. Сплю». Каждое написанное слово давило на грудь. Она представляла, как Яна читает эти строки, сидя в своей комнате, грустно смотря в окно, и пальцы Анны сжимались от стыда. Она боялась не только матери. Она боялась встретиться с Яной и увидеть в её глазах то самое разочарование, которое теперь, могло обернуться настоящей, окончательной потерей. Ведь она сказала Яне правду о том, что произошло. Яна приняла, то, что Аня избегала её первые дни, видела её ложь, но молчала. Яна знала, что Аня просто боится.

На четвертый день она не выдержала. Тоска была настолько ощутимой, что сводило конечности. Она написала: «Давай встретимся, я хочу тебя видеть. Сегодня?» Ответ пришёл мгновенно: «Да. Где?» Без упрёков, без вопросов.

***

Они встретились у фонтана в центре города. Яна стояла, засунув руки в карманы косухи, и смотрела на воду. Когда Аня подошла, она просто обернулась. И в её глазах не было ни злости, ни обиды. Была усталость и тихое, бездонное понимание. Они обнялись, и в этом объятии Аня почувствовала, как всё её зажатое, скрюченное тело начало медленно, со скрипом, расправляться.

Они гуляли весь день, как будто пытаясь наверстать упущенное и запастись впечатлениями впрок. Сходили в театр на какой-то мрачный спектакль, где героини беззвучно кричали в стеклянные стены. Потом — в Музей Анны Ахматовой в Фонтанном доме. Ходили по полумрачным комнатам, читали на стенах знакомые строчки. В одном из залов висело большое зеркало. Аня поймала в нём их отражение: две девушки, стоящие рядом, но не вместе. Между ними был сантиметр воздуха, который всё равно казался пропастью.

***

Потом пришла осень. Настоящая, резкая и дождливая. Они продолжали встречаться тайком, но университет поглотил их с головой. И встречи становились всё реже. Аня поступила на географический факультет. Мир карт, климатических поясов, удалённых от человеческих страстей, казался ей безопасным убежищем. Здесь всё было логично, предсказуемо, лишено двусмысленностей. Она с головой ушла в учёбу, быстро обзавелась знакомыми — весёлыми ребятами, с которыми можно было обсуждать семинары и ходить в столовую. Это была её новая, удобная маска: «Аня, умная и прилежная студентка».

Яна оказалась на филфаке, на отделении литературы. Но казалось, она и не пыталась вписаться в новую жизнь. Она была призраком в университетских коридорах: приходила на пары, сидела одна на последней парте, а после занятий растворялась. Её мир, как и раньше, вращался вокруг Ани. Но теперь Аня была уже не центром, а далёкой, нестабильной планетой, орбиту которой всё сложнее было удерживать.

Аня видела это. Видела, как Яна иногда ждёт её у выхода после пар, держа в руках два стаканчика кофе, один из которых всегда успевал остыть. Видела, как её глаза тускнеют, когда Аня, болтая с новой одногруппницей Катей, кивает ей: «Я скоро, подожди пять минут». Эти «пять минут» часто растягивались. Видела, как расстояние между ними, сначала измерявшееся сантиметрами, теперь стало исчисляться метрами неловкого молчания и тем, сколько новостей из «нормальной» жизни может выдать Аня за одну встречу.

Они отдалялись и это всё сильнее это чувствовалось. Аня сводила их обоих с ума своей осторожностью.

***

Однажды, в конце сентября, Аня, задыхаясь от чувства вины и тоски по их прежней чувственности в отношениях, пришла к Яне без звонка. Та сидела на широком подоконнике своей комнаты, поджав ноги, и рисовала в блокноте. За окном лил холодный, безнадёжный дождь. Аня, не снимая куртки, подошла и обняла её сзади, прижавшись щекой к макушке. Яна не обернулась, не перестала рисовать. Аня посмотрела на страницу. Там, среди клякс и размытых линий дождя за окном, с фотографической точностью была выведена ветка лаванды. Одна-единственная. Сухая. На уже пожелтевшем, осеннем фоне.

Внутри у Ани что-то сжалось в тугой, болезненный узел. Она молчала, не находя слов. Слова были предателями. Любое из них могло ранить или выдать её страх.

— Мы отдаляемся, — тихо сказала Яна, водя карандашом по прожилке на листке. Не вопрос. Констатация.

— Нет. Мы… мы просто стали осторожнее, — прозвучал жалкий, заученный ответ. — После этих ситуаций. Ты же понимаешь.

Яна наконец отложила карандаш. Она не стала спорить. Просто достала из кармана джинсов пачку сигарет, вытряхнула одну, закурила, глядя в заляпанное дождём окно. Дым смешивался с серым светом, струившимся в комнату. Этот жест был красноречивее любой ссоры. Он говорил: «Твоя осторожность — это тюрьма. И я задыхаюсь здесь вместе с тобой».

Аня не осталась у неё той ночью. Сказала, что мама ждёт, что завтра ранняя пара. Яна лишь кивнула, не оборачиваясь. Аня вышла на улицу, и дождь хлестал её по лицу, смывая невыплаканные слёзы. Она боялась. Боялась, что мать, как спутник-шпион, отследит её отсутствие. Боялась растущей пропасти. Боялась того немого укора, что теперь жил в Яниных глазах постоянно.