5 глава. Всё, что внутри (1/2)

«I don't play fair…»

Я не играю честно

Музыка гремит в наушниках, будто не в ушах, а прямо в костях. Басы глухо давят на грудную клетку, дыхание сбивается, но Элли не останавливается. Её запястья обмотаны бинтами, волосы собраны в тугой пучок, но это не мешает каштановым прядям лезть в глаза и раздражать каждую секунду. Груша раскачивается из стороны в сторону: джеб, джеб, кросс, шаг, апперкот. Повтор. Ещё раз. И снова.

Плечи горят, в спине ноет такая привычная мышечная боль, а кисти сводит — она сжимает кулаки слишком сильно. Но если перестать, всё рухнет. Эта техника, эта механика — единственное, что держит её в границах тела, не даёт вывалиться из себя.

В голове — каша. Мысли перепрыгивают с одного на другое, мешаются, как клубок проводов, когда уже непонятно, за какой из них ты тянешь. Злость на себя — тяжёлая, вязкая. Злость на Рэйвен — горячая, колющая. Они сливаются. И вот уже кулак с глухим хлопком врезается в грушу так, что та вздрагивает. Элли отшатывается, мотает головой, будто в бреду.

Резкий вдох. Кулак. Удар. Снова. Ещё. Сильнее.

Спортивный снаряд перед ней вздрагивает, будто не выдерживает злости, которую в него вбивают. Элли не считает удары. Она просто бьёт. И каждый раз как будто вырывает из себя что-то лишнее: тревогу, досаду, обиду, ревность, недосказанность. Всё, что накопилось и давно отравляет изнутри.

«I, I was the making of ya

Я была той, кто тебя создал

Now I'm scratching out your name, I'm burning all your paper

А теперь — вычёркиваю твоё имя и сжигаю всё дотла

I, I know I should know better

Я знаю, что должна бы быть умнее

But getting through to you requires savage behaviour»

Но чтобы достучаться до тебя, приходится быть дикой

Пот течёт по спине. Сердце грохочет в ушах в такт музыке. Голос Эми Лав орёт из наушников так, будто пытается перекричать мысли. Не выходит.

Сейчас Элли не гитаристка, не студентка, не человек. Сейчас она — инстинкт. Сгиб локтя, поворот корпуса, резкое движение плеча, удар костяшками, и по новой. Ритм. Её единственный якорь.

Но даже он не спасает.

Джеб. Джеб. Апперкот. На вдохе — злоба. На выдохе — горечь.

— Элли!

Голос за спиной гулко режет пространство, но не перекрикивает ни песню в наушниках, ни мысли Уильямс. Она не слышит. Не хочет слышать. Только бьёт. Снова и снова. Груша отскакивает назад, но Элли тут же её догоняет, словно в этом синтетическом мешке всё, что она не может выбить из себя иначе.

— Уильямс, твою мать!

Груша отлетает и не возвращается в исходную точку, где возведённый кулак готовился её встретить. Вместо снаряда в поле зрения появляется чей-то силуэт, как стена. И рука Элли застывает в сантиметре от лица Эбби, резким рывком остановленная в воздухе. Удар, который не долетел. Крик, который не вышел.

Эбби стоит, чуть развернувшись боком, руки в напряжении — готова либо поймать, либо оттолкнуть. В спортивной майке и чёрных леггинсах, с хвостом, столь тугим, что почти тянет кожу на висках. Её плечи будто выточены из гранита. Всё лицо — сосредоточенность, но не холодная. Не сдержанная как обычно. Нет. Там есть искра тревоги, чуть дрогнувшая линия бровей, слишком плотно сжатые губы.

— Я тебя уже минуту зову, — тихо, но жёстко говорит она и выдёргивает у Элли один наушник.

В этот момент всё обрывается. Музыка, ритм, концентрация. Остаётся только собственное дыхание — резкое, с надрывом. Сердце колотится, как молот. Лоб мокрый. Тело дрожит то ли от перегрева, то ли от ярости, которая ищет новый выход.

— Что за хрень? Кто тебя так выбесил?

Элли не отвечает. Резким движением забирает наушник, бросает его на свою сумку как мусор. Срывает перчатки, и они летят туда же следом. Уильямс тяжело падает на скамейку, будто ноги резко перестали её держать. Вода из бутылки стекает по подбородку, капает на спортивные шорты, и она небрежно вытирает её тыльной стороной ладони.

— Ты с кем-то поругалась? — Эбби снова предпринимает попытку достучаться, на этот раз более аккуратно. — Что-то случилось?

— Всё нормально.

— По виду не скажешь.

— Тогда не смотри, — рявкает Элли, вытирая пот тыльной стороной ладони.

Эбби не отвечает сразу. Просто опускается на корточки, как хищник перед прыжком, но в глазах не угроза, а изучающий интерес. Она пытается понять, в чём дело, будто это лицо напротив можно прочитать как книгу. Пусть даже обложка чёрная, без слов, а содержимое не открывается.

Рядом с этой фигурой — надёжной, крепкой, как броня — Элли вдруг чувствует себя рассыпанной ещё больше. И это тоже злит.

— Я тут типа пытаюсь быть другом, — говорит Эбби спокойно, но с нажимом. — Или, по-твоему, я годна только на спарринги и четыре басовые струны?

Элли опускает взгляд. Стыд ползёт по коже, как горячая ржавчина. Она не хотела — правда не хотела — срываться на Эбби. Просто сейчас всё ощущается как «слишком».

— Ну… — голос Уильямс хрипит от усталости. — Ты ещё тачку водишь неплохо. — Попытка отшутиться проваливается сразу. Выходит вымученно. — Извини, — почти шёпотом. — Просто… сегодня без вопросов и без ответов, ладно?

Эбби смотрит на неё пару секунд. Кивает. Но не сдаётся. Ещё бы, это же Андерсон — проигрыши не в её стиле. Она выпрямляется, растягивая мышцы плеч и шеи. Лицо возвращается в привычную маску — ровное, сосредоточенное, уже без той тревоги.

— Спарринг. Тебе это нужнее, чем груша.

Командный тон. Тон, которому обычно подчиняются без вопросов. И Элли, сама того не замечая, уже тянет перчатки обратно.

— Я тебе челюсть сломаю, — бурчит наполовину в шутку, наполовину — нет.

— Попробуй, — спокойно, почти лениво кивает Эбби. Даже не вызов — разрешение.

Они заходят на ринг. Канаты глухо скрипят, будто приглашают на бой. Резиновое покрытие немного пружинит под ногами. Первый удар — в воздух. Второй — в плечо. Третий — в грудь, сильно, но не прицельно.

Элли не слышит звуков спортзала, не чувствует боли в пальцах, не замечает, как дыхание сбивается. Есть только гнев, пульсирующий в груди, вырывающийся с каждым выпадом. Удары не по технике, а по ощущениям. По спазмам в животе, по колючему комку в горле, по всему, что давит изнутри.

За эти чёртовы игры. За глаза, в которые невозможно долго смотреть, не сгорев. За её губы. За то, как она смотрит и уходит. За то, что уходит вообще.

Эбби уворачивается. Иногда ловит. Один раз пропускает лёгкий удар в плечо, и в её глазах что-то меняется. Лёгкое беспокойство стирает безмятежность.

— Элли, — говорит она, отступая на шаг. — Ты не здесь.

Но Элли не слушает. Или делает вид. Она снова бросается вперёд — резко, размашисто, почти не целясь. Эбби отмахивается, но следом получает целую серию быстрых ударов, которые вынуждают Андерсон упереться спиной в канаты, защищая руками голову.

— Стоп. — Голос Эбби звучит твёрдо, но мягко. — Что ты творишь?

Элли отступает и отводит взгляд. Горло першит, во рту солёный привкус металла. Щёки пылают. Она хочет что-то сказать, объяснить, хотя бы самой себе. Но не успевает.

— О, а вот и мои любимые пантеры, — весело раздаётся из-за спины.

Элли разворачивается. Люк как всегда небрежно весёлый, в мешковатой футболке, уже немного взмокший, с тёплой ухмылкой, растянувшей губы. За ним буквально кучей вваливаются ребята с его футбольной команды. Смеются, толкаются, несут мяч, бутылки с водой и какие-то свои истории.

Элли резко отстраняется от Эбби, как будто её поймали на чём-то слишком личном. Стягивает перчатку зубами, отбрасывая её к своей сумке на полу и упирается локтями в канаты, отбивая Люку приветственный кулачок.

— Ты чего тут? — спрашивает она, тяжело дыша.

— На улице ливень, а у нас сегодня игра, — он кивает в сторону парней из своей команды. — Загнали нас сюда тренить.

— Понятно, значит в раздевалку ещё два дня будет не зайти, — кивает Уильямс с коротким безразличным смешком.

— Я хотел предупредить… — Люк чуть хмурится и кивает в сторону, собираясь, что-то сказать. Но не успевает.

Потому что Эбби, сдвинув брови, смотрит мимо его плеча и говорит спокойно:

— Эл… там Дина.

Элли сжимается изнутри, как будто её грудную клетку резко затянули ремнём. Она не сразу поворачивает голову к выходу, сначала просто застывает.

— Блядь, — вырывается сквозь зубы. Глухо. Слишком громко в тишине.

Дина заходит в зал и будто бы приносит с собой солнце. Её звонкий смех невозможно не заметить, особенно когда он так резко контрастирует с давящим на виски гулом в голове Уильямс. На ней чёрные лосины, обтягивающие каждую линию тела, белый короткий топ с открытым животом, плотная ткань которого подчёркивает изгибы груди и оттеняет смуглую кожу. Густые волосы вороньего цвета собраны в небрежный пучок, несколько прядей выбились и налипли к скулам. Щёки немного розоватые после физических нагрузок, глаза внимательные — она что-то обсуждает с подругой, смеётся, поправляет спортивную сумку на плече. А Элли будто по горло вязнет в цементе.

Судьба — сука. Она подкидывает карты с лицами тех, кого Элли пытается забыть, именно тогда, когда ей и так дышать трудно.

— Ну, в общем-то это я и хотел сказать, — хмуро кивает Люк, чуть отводя взгляд. — Чирлидерши тоже сегодня готовятся к игре.

— Класс. Этот день становится всё более охуенным, — сквозь зубы шипит Элли и сходит с ринга, впервые чувствуя себя на этом месте до жути некомфортно. Возможно она просто надеется, что, чем незаметнее она смешается с толпой, тем выше вероятность, что Дина в её сторону не посмотрит, и они продолжат быть теми самыми неловкими бывшими, которые не здороваются.

Кажется, коллекция девушек, которых Уильямс избегает, постепенно пополняется. Вот же блядь.

— Эй, — Люк привлекает внимание Элли, легко дотрагиваясь до её плеча. Его голос — всегда чуть хрипловатый — сейчас звучит особенно мягко, будто он чувствует, как много всего бушует внутри неё и старается не задеть лишнего. Он поворачивается так, чтобы частично заслонить её от взгляда Дины, и Элли это замечает. Жест тонкий, но в нём вся суть Люка. Он умеет быть щитом, когда не просишь, но он нужен. — Ты же придёшь на игру?

Элли делает вид, что думает. На самом деле она слышит, как в груди всё ещё пульсирует злость, как гудит затылок, будто там свернулась в ком невыносимая тревога. Она отводит взгляд в сторону, туда, где среди громкой суеты чирлидерш проскальзывает чёткий силуэт Дины — и в груди ноет. Ощущение ловушки, загнанности, будто ей некуда ступить, не наткнувшись на больное прошлое.

— И ты, Эбс? — Люк кивает в сторону Эбби, которая стоит у зеркала и поправляет свой высокий хвост с видом ленивой царственности.

— Я не против, — бросает та, качнув плечами. Её отражение в зеркале внимательно изучает себя, будто ищет что-то под кожей. — Всё равно все тренировки отменили из-за вашего матча.

— Не благодари, Златовласка, — ухмыляется Люк, широко, по-доброму, как всегда.

— Ещё раз так меня назовёшь, и на поле ты уже точно не выйдешь, — сквозь зубы усмехается Эбби, но в глазах у неё — не угроза, а почти незаметное уважение. Они привыкли к таким словесным стычкам. Это игра. Они в ней равны.

Элли между тем всё ещё стоит на грани. В руках — ничего, но внутри будто бы держит взведённый курок. Она делает шаг в сторону и собирается уже отвернуться, но Люк снова осторожно бодает её плечом, жест простой, без слов: эй, я рядом.

— Ну? — спрашивает он, чуть приглушённо. — Пригоняй. С трибун Дина тебя точно не увидит. Там весь колледж будет.

Элли улыбается одними губами. Без тепла. Но и без холода. Просто усталость. Проблема ведь не только в Дине. Если там будет весь колледж, включая её, Эбби и Райли, которая, само собой не пропустит матч своего парня, значит будет и Рэйвен.

Хотя есть малая вероятность, что Блэквуд проигнорирует это мероприятие. На предыдущие матчи она не ходила. Вероятно, предпочитала этому других.

Угомонись ты уже, Уильямс.

Элли делает короткий вдох, будто набирается сил:

— Ладно, чёрт с тобой, — говорит она хрипло и резко, почти выдавая то, что боится передумать. — Только даже не рассчитывай, что услышишь от меня хоть одну кричалку.

Люк отвечает без паузы, уже развернувшись к своим ребятам:

— Максимум, на что я мог рассчитывать — это «Уберите лоха с поля».

Он подмигивает ей через плечо, и в этом жесте — почти братская забота. Элли смотрит ему вслед пару секунд, будто хочет что-то добавить, но не решается. Лишь медленно разворачивается к своей сумке и хватает её, чтобы уйти.

Раздевалка спортзала почти пуста. И в отличие от спортзала здесь сейчас необычайно тихо. Только капли воды на кафеле и чей-то забытый рюкзак под скамейкой напоминают — здесь недавно кто-то был. Элли сидит на деревянной лавке, склонившись вперёд, опираясь локтями на колени. Влажная майка прилипла к спине, в ушах ещё гудит от всплеска адреналина, от шума, от эмоций, от всего. Она смахивает с лба прядь волос, выдыхает и тянется к телефону.

Экран светится знакомо. Как будто тянет. Как будто зовёт.

Диалог с Рэйвен открыт с вечера. Элли читала каждое сообщение, перечитывала по кругу, но так и не решилась ответить. И сейчас — снова.

[вчера, 21:14] Рэйвен: Элли, ты можешь просто ответить? Пять минут. Я хочу поговорить.

[вчера, 23:37] Рэйвен: Объясни хотя бы, что случилось?

[сегодня, 07:48] Рэйвен: Пожалуйста.

Три коротких фразы. Как три попытки достучаться. Простые, почти безобидные. Но Элли сжимает губы. Чего она ждёт? Извинений? Объяснений? Или, наоборот, боится их?

Ей хочется ответить. Честно. Живо. «Я тоже хочу поговорить.» «Хватит играть со мной.» «Ты мне небезразлична.»

Но пальцы замирают над клавиатурой, и ни одно из слов не становится безопасным. Всё слишком настоящее. Слишком уязвимое и звучит как чёртово признание. Она просто блокирует экран и швыряет телефон обратно в рюкзак. Поднимается медленно, через силу и, взяв полотенце, плетётся к душевым.

Элли встаёт под воду — горячую, почти обжигающую. Поток с силой бьёт в затылок, скатывается по лопаткам, стекает по позвоночнику. Пар стелется тонким слоем по плитке. Сначала — облегчение. Потом — мысли. Как всегда.

Она закрывает глаза, подставляя лицо под струи воды. Но даже в этой обволакивающей теплоте не может спрятаться.

«Ты боишься.»

Вот он, голос в голове. Знакомый. Резкий. Правдивый.

«Ты боишься, что она снова вывернет тебя наизнанку. Что скажет: 'Ты всё не так поняла'. Что будет смеяться.»

Элли с силой трёт плечо, будто пытается стереть с себя мысли.

«Ты боишься, что снова потратишь себя впустую. Что твои чувства — это шутка, не больше. Что ты — просто зритель в её шоу. А тебе мало. Тебе всегда мало.»

Колкие мысли съедают весь рассудок, вгрызаются под кожу, неприятно саднят внутри. И от них никак не избавиться — они хозяева в этой голове, в этом теле. Элли не общалась с Рэйвен год. И за этот год со стороны наблюдала, как она постепенно становится чужой — улыбки с другими всё менее значительные, прикосновения всё менее скромные, взгляды всё более голодные. Райли как-то рассказывала о том, как работает эта Блэквудовская схема — Рэйвен замечает в свой адрес какой-либо интерес, неважно, чем он подкован — важно наличие. Дальше — прощупывание почвы, границ дозволенности, которые она так или иначе раздвинет, не спрашивая чужого желания. В Рэйвен всегда было что-то притягательное и разрушительное — как в сигаретах: ты знаешь, что зря, но тянешься всё равно. Она умеет говорить нужное в нужный момент, смотреть так, будто знает всё твоё нутро наизусть — все грязные секреты, которые ни за что не осудит, даже поддержит. А потом всё просто — девушка попадает в ловушку собственных тёмных желаний, расслабляется, чувствуя себя в той точке, где «сомнительно» становится «обязательным», а «запретное» — «интересным». Рэйвен предлагает реализацию этого «нельзя» — быструю, приятную, без последствий. Тёмная комната, пара поцелуев, и она уходит, не вспоминая их имён. Чаще всего на это у неё уходила пара часов. Редко — несколько дней, но Райли говорила, что всего раз такое видела.

Выходит, Элли и сама попалась на эту схему? Стала очередной строчкой в тетради, которую Рэйвен заполняет именами и чужими стонами по ночам. Не исключением, а одним из эпизодов.

Элли резко выдыхает, будто хочет вытолкнуть из лёгких всё это липкое, обволакивающее чувство глупости. Сильным движением выключает душ — горячая вода обрывается, оставляя на коже пар, следы, почти как ожоги. Хватает полотенце, выдёргивает занавеску и почти выбегает в общую раздевалку.

Пахнет шампунем, влажным синтетическим полом, чем-то мятным и слегка кислым — дежурная вонь спортзала. Где-то капает вода, скрипит шкафчик, кто-то смеётся вполголоса. Элли не вслушивается. Она будто плывёт сквозь звук, как сквозь вату.

Резко вытирает лицо, трёт кожу плеча до красноты, чтобы прогнать нервную дрожь. Ныряет в бельё, взъерошивает полотенцем короткие влажные волосы, которые неприятно щекочут плечи. Движения неаккуратные, суетливые, будто с каждой секундой кто-то поворачивает регулятор тревоги внутри неё.

Сумка на скамейке — вот она, рядом. Дотянуться рукой. Достать чистую футболку. Надеть и идти. Просто уйти.

Но именно в этот момент, когда она склоняется, чтобы достать одежду, кто-то хлопает соседний шкафчик, и Элли врезается почти лбом в чужое плечо.

— Ох, прости… — голос звучит легко, даже немного игриво.

Элли замирает. Потому что знает этот голос. Но бежать уже поздно.

Дина смотрит на неё с лёгкостью, улыбается. Так, будто Уильямс не разбила ей сердце, будто не разрушила собственными руками что-то светлое и хорошее между ними.