1. Блуд (1/2)

2005

Я сидел на своей кровати у окна и делал вид, что мне всё равно. Окно было приоткрыто, занавеска шевелилась, и снаружи тянуло влажным после летнего дождя воздухом. В комнате было темно, только от фонаря снаружи на полу лежал жёлтый прямоугольник. Я сидел в нём наполовину, чтобы не совсем в темноте и не совсем на свету. Так было безопаснее. Наверное.

Они старались быть тихими, но не очень получалось. Сначала скрипнула дверь, потом кто-то хихикнул и сразу же зажал себе рот рукой. Девчонки были в шлёпках, они шоркали по полу, и от этого было слышно сильнее, чем от шагов. Кто-то прошептал: «Тише», и все сразу стали ещё громче, потому что начали смеяться. Мне показалось, что сейчас войдёт вожатый, и я заранее представил, как мы все стоим, а он смотрит и отчитывает. Я сел ровнее и убрал ноги с края кровати.

Взгляд иногда тянулся к окну просто потому, что мне не хотелось ловить чьи-то взгляды. Ну, и потому что всё ждал, что там внизу покажется макушка взрослого, который услышит нас и поднимется к нам в комнату.

— Серёга, — шёпотом попытался прокричать Вадим, выглядывающий из приоткрытой двери в коридор. — Серый, быстрее!

Серый забежал босым, прикрывая за собой дверь, и те сорвались на смех.

— Спят! — шепнул тот, широко улыбаясь и отмахиваясь от друга. Они постоянно ходили вместе, и даже в паре становились в шеренгу, когда нас вели в столовую или дискотеку.

— Хотите M&M’s? — спросила Алёна, кажется. Я помнил её по длинным косичкам. Ей тоже было лет одиннадцать.

— О, давай! — кто-то из пацанов протянул руку к сидящей на полу девочке с жёлтой упаковкой конфет. Послышался шорох упаковки.

Они собрались в круг прямо на полу, между кроватями, которых в комнате было восемь, каждая изголовьем у стенки. Кто-то сел на одеяло, кто-то прямо так, на линолеум. Мальчик из нашей комнаты сказал, что у него есть бутылка, и вытащил её из пакета в своей тумбочке. Она была пустая, из-под колы, с чуть помятой этикеткой. Он поставил её на пол и крутанул. Бутылка пошла по полу сразу шумно, пластик зашуршал, и с каждым оборотом звук становился более глухим, рваным. Все смотрели на неё, как будто от этого что-то зависело. Я тоже смотрел, но издалека, со своей кровати.

Когда бутылка остановилась, все засмеялись. Не потому что на кого-то показала, а просто так. Потом её снова крутанули. Кто-то сказал, что надо по-настоящему, а не баловаться. Я подумал: если сейчас она укажет на меня, я даже не буду знать, что делать. Тут же заранее почувствовал, как у меня становятся горячими уши.

А ведь я даже не понимал, играю ли с ними, но не стал спрашивать.

— Марк! — обратился ко мне Вадим, обернувшись, и все они уставились на меня, как один.

Пальцы вжались в края кровати. Я замер и не знал, на кого взглянуть.

— Ты с нами?

Мне удалось лишь пожать плечами.

— Давай, — качнул головой Вадим и отвернулся.

Я подумал, что если сейчас встану, то все будут смотреть, как я иду — как спотыкаюсь, как ставлю ноги, как сажусь. Что всё это будет видно. А если не встану, будет ещё хуже, потому что тогда станет понятно, что я не хочу. Я сидел и считал, сколько раз бутылка уже крутилась.

Выбора у меня не было — я поднялся.

Пол был холодный. Я старался идти так, чтобы не задеть ничьи ноги. Когда я сел в круг, бутылка снова крутилась, и все смотрели на неё. Я тоже стал смотреть. Так было проще, чем смотреть на людей.

— Анька! — взвизгнула одна из девчонок. Они захохотали, парни шикнули.

— Короче, сейчас на кого выпадает, тот целоваться с тобой будет.

— Фу, — скривилась Аня, поправляя русые волосы за ухо, но всё равно улыбалась.

Мне было давно понятно, что тут многим нравится именно Вадим. Он был самым смелым, самым смешным и громким. Рыжей девчонке, чьё имя я вечно забывал, нравился Серёга. А Серёге не нравился никто. Он только и волочился за Вадимом, пытаясь угодить, чтобы стать таким же «крутым».

Я достал свой телефон, открывая крышку и зачем-то открывая меню, будто меня там ждало что-то новое. Пролистал десять картинок в галерее, три из которых мне перекинул кто-то уже в лагере, захлопнул раскладушку и подпёр кулаком подбородок, наблюдая за тем, как Денис, кажется, неловко потянулся за поцелуем к Ане. Они врезались губами на секунду, оба отскочили и начали кривляться.

Аня крутанула бутылку. Она крутилась так быстро, что я на секунду задумался о своём, не замечая, как крышкой та указывала именно на меня.

— Марк! Кто хочет поцеловать Марка? — заулыбалась Аня, протянув ко мне руку и потрепав слегка по отросшим волосам.

Мы с ней что-то вроде дружили. Раньше она мне немного нравилась, но теперь, когда та обратила внимание на Вадима, я даже перестал мечтать позвать её на медляк.

— Крути, — негромко сказал кто-то. Я вытянул руку и выполнил, и бутылка снова завертелась.

Остановилась.

Я медленно поднял взгляд. Она указывала куда-то между Вадимом и Алёной с пачкой конфет в руке.

— Хуйня какая-то, крути ещё, — отмахнулся Вадим.

Не задумываясь, я крутанул снова. Шорох стал громче, резче, и бутылка снова упрямо шла по кругу, пока не остановилась, и теперь конкретно указывала на Вадима. Мои глаза раскрылись шире. Я тут же прокрутил её снова. Прикладывая больше усилий. Трение пластика о линолеум начало раздражать. Мне показалось, что время застряло. Звук шёл по кругу, и кроме собственного дыхания я уже ничего не слышал.

Бутылка застыла. Крышка снова указывала на грёбаного Вадима.

Мои руки начинали трястись, когда я снова потянулся к бутылке.

— Да всё, соситесь, — засмеялся Денис, убирая мою руку. — Ну сколько можно уже её крутить.

Я опустил взгляд, машинально отползая от круга ребят чуть к кровати. Уткнулся в неё лопатками и покачал головой отрицательно. И вообще, я не собирался ни с кем целоваться. Просто хотел просидеть незаметным.

Почему эта дурацкая бутылка указала именно на меня?

— Я с пацанами не целуюсь, — хмыкнул Вадим кому-то из девчонок. — Но если правила такие, то нужно выполнять.

— Нельзя так, — отрезал я, но голос стал сиплым. Я поднялся с пола и пошёл к своей кровати как к спасению. — Я не играю.

— Ты чё, трепло?! — кинул мне в спину кто-то из пацанов.

У меня внутри как будто что-то резко опустилось. Я на секунду перестал чувствовать ноги и слишком быстро вдохнул, будто споткнулся, хотя просто стоял.

Я не обернулся. Лёг на кровать набок, уткнулся носом в штору и затих. Притворялся, что сплю, пока те хохотали, фыркали, но всё равно целовались. Скрежет бутылки об пол я запомнил.

Не помню даже, когда уснул. Долго лежал еле дыша, слушая, как те за моей спиной обсуждают, какой я слабак, какой странный и вообще, что я забыл в их комнате — место мне было в комнате ботаников напротив. Там жили спокойные ребята, но почему-то мне повезло, и меня определили именно с оторвами.

Проснулся от того, что голые ноги в шортах мёрзли. Я ведь даже не укрылся, даже не сменил позу ни разу, и плечо отекло.

Я полежал ещё немного, прислушиваясь, не скажет ли кто-нибудь что-то. Но все спали.

Поднялся.

Кто-то из ребят смешно спал на животе — так, что голова свисала с матраса, а кто-то полностью накрылся одеялом, лёжа на спине, неподвижные, как мёртвые.

Я прошёл аккуратно в сланцах по полу, открывая дверь со скрипом и видя в конце тёмного коридора свет туалета. Зевнул пару раз, пока проделал двадцать шагов к уборной. Я каждый раз считал.

Свет резанул по глазам. Я прищурился и закрыл лицо рукой, проходя вслепую дальше и сталкиваясь с кем-то.

Вадим.

Его светлые волосы на голове смешно торчали в стороны. Мои, наверняка, торчали так же, хоть и были тёмными.

Мой взгляд тут же уткнулся в пол. Попытался обойти его, но тот схватил меня за запястье.

— Что тебе надо? — нахмурился я, пытаясь выдернуть руку.

— В чём твоя проблема? — одёрнул тот меня, глядя в глаза, отчего мне становилось неловко.

У меня не получалось смотреть прямо в глаза кому-то дольше, чем несколько секунд.

— Думаешь, что лучше меня? — толкнул он меня легко в плечо.

— Чего? Я ничего не думаю.

— Все потом фукали, что если тебе целовать меня противно, значит я заразный.

Я сонно моргал, пытаясь полностью проснуться и понять, что он от меня хотел.

— Просто целоваться не хотел.

— А нах ты тогда играть сел?

— Ну… Все сели, и я сел, — мои плечи сами приподнялись, но я тут же опустил их обратно, вечно уводя взгляд от него и про себя умоляя его отстать.

Я не умел драться. Совсем. Всегда был худым и щуплым. Он бы меня с лёгкостью побил.

Вадим схватил меня за шиворот футболки и врезался в мои губы своими. Я приподнял руки, выставляя перед ним ладони, а сам держал глаза открытыми. Мой рот застыл.

Моё тело замерло. Даже не от неожиданности, а просто потому что не знал, что делают в таких случаях. Его губы были сухие и тёплые, чуть шершавые, пахли зубной пастой и чем-то ещё, сладким, наверное конфетами с вечера. Он прижимал меня неловко, неумело, как будто тоже не понимал, куда девать руки и лицо. Моё тело не сопротивлялось и не шло навстречу — оно просто перестало быть моим.

Слишком близко. Мне хотелось отодвинуться, но между нами не было расстояния, которое можно было бы убрать, не сделав это заметным. Было ясно, что если дёрнусь, то будет хуже. Если закрою глаза — тоже. Поэтому я оставил всё как есть и смотрел в одну точку у него за плечом, на серую стену, где краска местами вспучилась.

Он держал меня за ворот футболки, пальцы сжали ткань, и она натянулась у горла. Мне стало трудно глотать. Губы он прижимал сильнее, будто проверял, правда ли я там, или просто выполнял что-то, что должен был выполнить. Я не ответил. Не шевельнулся. Я даже не дышал какое-то время, чтобы ничего не испортить.

Потом он отстранился. Быстро, почти резко. Я почувствовал холод там, где только что было тепло, и это было странно — будто что-то резко выключили. Он смотрел на меня несколько секунд, прищурившись, как будто искал на моём лице что-то конкретное. Я опустил глаза раньше, чем он успел что-то сказать.

— Всё, — сказал он наконец. — Доволен?

Я не понял, кому он это сказал — мне или себе. Я кивнул. Просто чтобы было ясно, что всё закончилось. Он отпустил мою футболку, и ткань сразу же повисла, как обычно. Я машинально одёрнул её вниз.

— Не делай из этого трагедию, — бросил он, проходя мимо. — Это просто игра.

Я остался стоять под ярким светом, чувствуя, как горят губы. Провёл по ним тыльной стороной ладони — не чтобы стереть, а проверить, на месте ли они. Во рту было пусто и сухо, как после долгого молчания. Я постоял ещё немного, считая вдохи, пока свет перестал резать глаза.

Когда я вернулся в комнату, все спали. Я лёг так же, как и до этого, на бок, уткнувшись лицом в штору. Сердце билось неровно, будто я только что куда-то бежал, хотя я всё время стоял. Я долго не шевелился, боясь, что если перевернусь или закрою глаза, что-то вернётся.

Наутро я проснулся с мыслью, что сделал что-то не так, но не мог понять — что именно.

2011

Я сидел за кухонным столом и ковырял ложкой суп. Он был уже тёплый, не горячий, и на поверхности появлялась плёнка, которую я сдвигал к краю тарелки и потом снова размешивал. Ложка тихо стукалась о дно, и я следил за этим звуком, потому что на него можно было смотреть, не поднимая глаз. Холодильник за спиной гудел и иногда щёлкал, будто вздыхал. Обои возле розетки у моего плеча были затёртые и темнее, чем в остальных местах — там их часто трогали руками.

Отец сидел напротив. Он ел быстро и аккуратно, как будто не ел, а выполнял работу, которую нужно было сделать правильно. Ложку он держал уверенно, не стучал. Я знал, что если начну есть слишком медленно, он это заметит, но если слишком быстро — тоже. Поэтому я ел так, как считал незаметным.

Мама сидела сбоку, ближе к плите. Она уже поела и теперь перебирала салфетки, складывая их в стопку, хотя они и так были сложены. Иногда она поглядывала на отца, потом на меня и снова на салфетки. Я знал этот взгляд. Он означал, что сейчас лучше молчать.

— В табеле у тебя оценки нормальные, — сказал отец, не глядя на меня. — Не отличник, конечно, но и не двоечник. Голова есть. Это главное.

Я кивнул, хотя он всё равно не смотрел. Ложка снова коснулась дна тарелки, и я тут же сделал движение тише.

— Сейчас время такое, — продолжал он. — Надо думать не о глупостях, а о будущем. Не всем же в облаках летать. Есть профессии, которые всегда нужны. Строители, электрики. Люди дела. Не болтаются потом без толку.

Он говорил спокойно, будто всё уже было решено, но я не понял, когда именно это произошло.

— В училище строительное тебя примут, — сказал он. — С твоими оценками — без проблем. Там дисциплина, порядок. Мужская среда. Не то что сейчас.

Я провёл ложкой по дну тарелки и вдруг понял, что ем уже не потому, что голоден.

Снова кивнул ему. Суп почти закончился, осталась только густота на дне, и я водил по ней ложкой, оставляя светлые полосы. Я знал, что могу поднять глаза. Просто не стал.

— При церкви я с батюшкой говорил, — добавил отец. — Он тоже сказал: ремесло — это правильно. Человек должен быть полезным. А не искать себя всю жизнь.

Мама тихо подвинула мне хлеб. Я не помнил, просил ли я его. Она не посмотрела мне в лицо.

— Ты меня слышишь? — наконец спросил отец.

— Да, — сказал я.

— Вот и хорошо.

Он встал, отодвинул стул, и ножка скрипнула по полу. Холодильник снова щёлкнул. Я доел суп, хотя уже не хотел, и аккуратно поставил ложку в тарелку. Было ясно, что говорить больше ничего не нужно. Всё уже сказали.

К себе я пошёл только после того, как помыл посуду за собой и за отцом — ему нужно было идти на службу. Он сам вставал рано, и, несмотря на то что школа уже закончилась, мы с мамой тоже поднимались одновременно с ним.

Они повторяли мне, что так нужно. «Кто рано встаёт, тому Бог подаёт». Но мне всё чаще казалось, что эти правила существуют просто так. Какая разница, встану я в девять или в шесть, если всё равно сделаю одно и то же — поем, уберусь в комнате и буду учиться.

Перед ЕГЭ нужно было многое повторить, и толстые учебники вызывали у меня невыносимую скуку. Я начинал засыпать сразу, как только открывал нужную страницу и читал первые абзацы.

Так было и в тот раз. Из приоткрытого окна доносился шум дороги, летний ветер касался щеки, и я подпёр висок кулаком, зевая и прикрывая глаза лишь на секунду.

Становилось слишком спокойно. Когда я проваливался в дрёму, почти всегда перед глазами возникал дом бабушки, которая умерла пару лет назад. Там всегда пахло едой, и я мог просыпаться когда хотел. Она помогала мне учиться, пытаясь заинтересовать, а не просто указывая, что так нужно. Рёв автомобилей с улицы сменялся шумом двора из её окна, где пели птицы и иногда лаяли соседские собаки.

Хлопок железной двери заставил меня распахнуть глаза. Строки передо мной плыли, но я отчаянно цеплялся за них, ожидая, что кто-то войдёт. Этого не произошло.

Кто-то шуршал в коридоре. Я приоткрыл дверь своей комнаты и увидел спину мамы. Она надела лёгкое платье до колен и обувалась в прихожей.

— Ты куда? — спросил я. Она развернулась, поправляя на голове гульку.

— В магазин и к деду, — сказала мама и встала ровно.

Она зажала шпильку губами, накрутила прядь волос на палец и закрепила, потом ещё одну. Каким-то магическим образом причёска держалась, а я до сих пор не понимал, как именно.

— Ты учись, а днём поможешь мне за картошкой в гараж сходить, — сказала она, подошла ко мне и начала приглаживать мои волосы. Я отвёл лицо, делая шаг назад. Она знала, как мне это не нравилось, но всё равно делала.

Мама вышла, захлопнув за собой дверь, а я взглянул на себя в отражении и — то ли назло ей, то ли из своего принципа — растрепал тёмные, слегка отросшие волосы. Они прямыми прядями торчали в стороны, и я сам себе напоминал солиста любимой группы.

Стены квартиры вмиг перестали давить.

Я зашёл к себе вальяжно, с лёгкостью, взял свою Nokia и врубил на всю первый попавшийся трек британской группы. Из хриплого динамика по комнате разливалась музыка, позволяя мне вдохнуть глубже, чем я дышал обычно.

Пошёл на кухню, пританцовывая, достал из холодильника сыр, откусывал зубами и стал у окна, качая головой в такт бас-гитаре, пока не послышался спокойный мужской тембр.

It doesn't matter what you create

If you have no fun <span class="footnote" id="fn_41273034_0"></span>

Я знал первый куплет и припев наизусть, подпевал и усаживался на край обеденного стола. Иногда, переводя любимые песни, я ловил себя на мысли, почему в моей жизни всё иначе. Почему я не могу просто наслаждаться тем, что мне нравится. Потому что я в России, а не в Нью-Йорке?

Ноги свисали безвольно и ритмично покачивались, пока я держал динамик прямо у уха и наслаждался одиночеством с самим собой. В такие редкие моменты никто не мог поправить меня — сказать, что нельзя сидеть там, где не надо, есть не так, как принято, и слушать музыку так громко.

Мне становилось легко.

— Алло, — ответил я на звонок, спрыгнул со стола и почти грубо положил сыр на дощечку, так что послышался хлопок.

— Привет, — приятный голос Вики в трубке контрастировал с моим, низким.

— Здоров.

— Ты как? Что делаешь?

— Чего ты так рано вскочила? — прижал я телефон плечом к уху, отрезал от сыра ту часть, которую кусал зубами, и кинул в рот. Остальное сунул обратно в холодильник.

— У нас кошка родила.

— В роддоме ждёшь?

— Очень смешно, — фыркнула она. — Ты не ответил.

— Да ничего я не делал, — сказал я и пошёл по квартире в спальню предков. — Только встал. Похавал. Сейчас один дома.

— Один? — почему-то переспросила она.

— Ну да.

Я сел перед трюмо и достал косметичку матери. Быстро перебирая пальцами ненужные приблуды, нашёл то, что мне было нужно — чёрный карандаш для глаз.

— Может, я приду к тебе? — спросила она чуть тише.

Чтобы видеть свои глаза ближе, я наклонился к отражению в зеркале и начал небрежно водить карандашом под глазом.

— Ко мне? Ну, подскакивай, — бросил я, больше думая о том, как теперь выглядит мой взгляд.

Вика пообещала скоро быть. Она жила в соседнем районе. Я провёл мягким концом чёрного стержня по веку сверху и снизу, и когда лицо приобрело дерзкий вид, я довольно улыбнулся. Таким я себе нравился значительно больше.

Растрепал волосы сильнее, спрятал косметичку мамы и снова врубил музыку. Теперь — самую любимую. Громко. Натянул чёрную футболку с принтом и начал дёргаться под ударные и гитару. Глаза сами закрывались — в этот момент моя комната и вся квартира превращались в то, чем никогда не была, когда здесь находились родители.

— Baby, — протянул я прямо в динамик телефона, который держал у рта, будто это был микрофон, — did you forget to take your meds?

Проходя мимо отражения в зеркале шкафа, я ещё раз отметил, как непривычно видеть себя таким. Не правильным и аккуратным, а просто таким. Хотелось, чтобы это длилось дольше.

Стук в дверь заставил меня прикрутить музыку в хрипящем динамике. Я кинул телефон на кровать и пошёл к глазку. Я всегда сначала смотрел в глазок — там мог быть сосед. Если предки узнают, что я вытворяю, когда их нет, отец заставит помогать ему в церкви. Он и без этого заставит, но хотя бы не на постоянной основе.

Вика.

Я провернул щеколду и открыл перед ней дверь. Она широко улыбнулась до ямочек, увидев меня. Её светлые волосы контрастировали с моими, и во дворе нам говорили, что мы смотримся неплохо вместе. Родителям я не говорил, что начал мутить с девчонкой. Лишние нравоучения мне были ни к чему.

Она закрыла за собой дверь, стянула босоножки с худых ног и пошла за мной по коридору в гостиную. Я взял пульт с мною же недавно протёртой от пыли полки и включил музыкальный канал. На MTV, как всегда, крутили шлак. Я переключил на другой.