Затишье (2/2)
Не «дача» в обычном понимании. Старый родительский домик в глухой деревне за Тверью, который она унаследовала. Нет телефона. Туалет — на улице. Вода из колодца. Электричество есть, но слабое. Абсолютная тишина и оторванность. Её тайное убежище, о котором не знал никто — ни коллеги, ни тем более Виктор.
Здесь время текло по-другому. Она спала по двенадцать часов. Пилила дрова (неумело, но яростно). Копала грядки, ещё скованные холодной землёй. Пересаживала выносливые многолетники. Физический труд был молитвой и лекарством. Руки в земле, спина ноет, в ушах — только ветер да крики ворон. Никаких мыслей. Вернее, мысли были, но простые: «Надо полить», «Пора красить забор», «Суп сварить».
Однажды вечером, сидя на покосившейся скамейке с видом на темнеющий лес, она поймала себя на странном чувстве. Это было... облегчение. Не потому что забыла. А потому что отпустила. Приняла свою версию. Да, это был сон. Страшный, яркий, подробный сон про бандитов, про красивого и опасного бухгалтера, про выстрел в ночи. А теперь — пробуждение. Горькое, одинокое, но чистое.
Она больше не ждала звонка. Не всматривалась в лица прохожих. Он стал персонажем внутренней мифологии. Почти нереальным. И от этого боль стала тупой, фоновой, как старая травма колена к дождю.
***
Она красит ту самую скамейку. Дело к вечеру. Вдали, на просёлочной дороге, появляется пыльная, незнакомая машина. «Волга» старых годов. Она замирает с кистью в руке. Сердце дико стучит — старый, предательский рефлекс.
Машина проезжает мимо, к соседям. Из неё выходит незнакомый мужчина с сумкой.
Анна выдыхает. Смеётся про себя — тихо, беззвучно. Как же глубоко это всё въелось, если даже здесь, за сотни километров, она его ждёт?
Она допивает краску, убирает кисти. Заходит в дом, включает радио. Ловит какую-то старую песню. И вдруг, стоя у раковины и моя руки от зелёных пятен, она говорит вслух, в пустой дом:
— Всё правильно ты сделал, Виктор. У тебя была работа. А у меня теперь — жизнь. Спасибо за... безопасность. И прощай.
Она говорит это не с горечью, а с лёгкой, усталой грустью. Как прощаются с книгой, которая сильно взволновала, но которую пора ставить на полку.
Она ложится спать в холодной, чистой комнате под тяжёлым одеялом. За окном воет ветер. Она засыпает быстро, без снов. На столе у кровати лежит раскрытый журнал по садоводству.
А в Москве, в своей стерильной квартире, Виктор сидит перед телевизором с выключенным звуком. Он не смотрит на экран. Он смотрит на свой телефон. Он знает, что она взяла больничный. Знает, что её нет в квартире ,наблюдение, всё ещё действующее «на всякий случай», доложило об отсутствии жизнедеятельности. Он не знает, где она. И впервые за многие годы он сталкивается с задачей, которую не может и не хочет решать. Потому что решение — найти её — будет означать новый виток. Новые риски. Новую боль. А «деактивация», похоже, удалась.
Он выключает телевизор. В темноте его лицо кажется измождённым. Он подходит к сейфу, открывает его. Среди папок лежит тот самый смятый конверт с фотографиями, который выпал из руки Космоса. Виктор не выбрасывал его. Он достаёт одну фотографию — где они все молоды и глупы. Смотрит на улыбающееся лицо Космоса. Потом на своё.
— Дурак, — тихо говорит он в темноту. Неясно — кому: Космосу, себе или призраку той жизни, в которой не было учительниц с усталыми глазами.
Он прячет фото обратно, захлопывает сейф. Звук тяжёлой металлической двери, запирающейся на замок, кажется ему сегодня особенно громким.
Они оба — каждый в своей крепости. Он — в центре системы, которую контролирует. Она — на окраине мира, который пытается заново обжить. Их дороги разошлись. Возможно, навсегда. А может, это всего лишь пауза — время, необходимое, чтобы рана затянулась и стала шрамом, а не кровоточащей язвой.