Последствие (2/2)

Он говорит на своём языке. Языке машин и расчётов. И она понимает каждое слово.

— И как вы лечите сбои? — спрашивает она, глядя ему прямо в глаза.

— Их либо чинят, либо... деактивируют.

— Что значит «деактивируют» в вашем случае? Отослать обратно к тетрадям? Стереть из памяти?

— Нет, — его голос срывается. — В моём случае... это значит пытаться жить с этим. С ошибкой. И следить, чтобы она не привела к фатальному краху всей системы. Это значит... — он ищет слова, лицо искажено почти физической болью, — это значит считать тебя самой дорогой и самой опасной статьей расходов в моей жизни. Понимаешь?

Это — его максимум. Его крик души, упакованный в термины бухгалтерского учёта.

Анна смотрит на него. На этого сильного, опасного, сломленного человека, который только что признался ей в любви, назвав её «статьёй расходов». И вместо того чтобы испугаться или обидеться, она чувствует прилив бесконечной, щемящей нежности.

Она делает шаг вперёд. Теперь между ними сантиметры.

— Я не хочу быть статьёй расходов, — говорит она шёпотом. — Я не хочу быть сбоем или риском.

— Тогда чем? — его вопрос звучит как стон.

— Данными, — говорит она, и в её глазах вспыхивает тот самый упрямый огонь. — Просто данными. Которые есть. С которыми нужно работать. Не стирать, не архивировать. Принять к сведению. И жить.

Он замирает. Её ответ — гениален. Он переводит всё на его язык и предлагает единственно возможное решение: признать наличие переменной и встроить её в систему.

Он медленно, будто боясь спугнуть, поднимает руку. Не чтобы обнять. Чтобы коснуться её щеки кончиками пальцев. Жест неуверенный, почти неловкий. Как первый выход в открытый космос.

— Я не умею так работать, — признаётся он. — С такими... данными.

— Научитесь, — она не отводит взгляда. — Вы же хороший стратег.

И в этот момент его телефон ,старый, проводной, пронзительно звонит. Звонок рвёт напряжённую тишину, как выстрел. Виктор отскакивает, как от удара током. Его лицо в секунду меняется — снова становится непроницаемым, собранным. Он срывает трубку.

— Да. — Пауза. Он слушает, его взгляд темнеет. — Понял. Через час.

Он вешает трубку.

— Белый, — коротко говорит он. — Срочный сбор. Проблемы с казанскими. Нужны цифры и мозги.

Он уже не смотрит на неё как на женщину. Он смотрит как на элемент обстановки, который нужно учесть.

— Ты остаёшься здесь. Еда есть. Не выходи. Я... вернусь к вечеру.

Он уже натягивает куртку, его движения снова быстрые, точные. Система Пчёлкина, дав сбой на мгновение, снова загрузилась в рабочем режиме. Но файл под названием «Анна» теперь висит в ней постоянно, потребляя ресурсы.

— Виктор, — останавливает она его у двери.

Он оборачивается.

— Будьте осторожны, — говорит она просто.

Он кивает. Сухо. По-деловому.

— Всегда.

Дверь закрывается. Анна остаётся одна в тишине дачи. Но теперь эта тишина другая. Она не давит. Она — поле битвы, на котором только что произошло перемирие. Или, может, была совершена самая важная в её жизни сделка: его безопасность — в обмен на право занимать место в его голове и в его жизни.

А на столе остался тот самый чистый лист. На который он случайно, пока говорил с ней, вывел ручкой не цифры, а одно-единственное слово, выведенное с нехарактерной для него неровностью: «Анна...». И многоточие после него, словно признание, что предложение ещё не закончено. И, возможно, не закончится никогда.