Глава 20. Солнце в Скорпионе, прорицания и какая-то кухня (2/2)

— Давид, тебе пора преодолеть свою инфантильность, — назидательно тычет шапка щупальцей мне в лицо и морщит помпон. — Посмотри на себя. Что за жирные ляжки? Разве этому я тебя учил?

— У меня просто кость широкая!

— Соберись. – Чеканит он. — Вспомни, как нелегко было прокачивать квадрицепс, но ты с этим справился.

— Конечно, я с этим справился! — не могу сдержать возмущения. — Ведь ты не впускал меня в дом, пока я не пробегу двадцать кругов по стадиону!

Что это за артхаус начался? Почему Марк эльф, а мой батя — шерстяная шапка?! Что дальше? Моя бывшая явится в образе муравьеда? Начальник превратится в носовой платок?! Они что, все, блин, здесь решили затусить?! Какая-то массовая реинкарнация — каждому по заслугам?

— Давид, тебе нужно повышать осознанность, — продолжает батя. — Магия внутри тебя. Ты сможешь найти себя только с помощью магии. Это твой путь. Ты с детства таким был. То без пальцев, то без тормозов. То без мозгов. Теперь без магии. Но ты всегда это преодолевал. Потому что ты мужик, ясно?

Да. Зашибись. Это совершенно точно мой батя. Даже в таком нелепом воплощении он не утратил своих убеждений. Он теперь как бы весь одна сплошная колючая мохнатая щетина. Так и норовит кому-то присесть на уши. Поэтому беру шапку и надеваю себе на голову. Может, хотя бы так он сделает меня мудрее.

— «Найти себя» подразумевает возвращение в нормальный мир? — уточняю. — Хотелось бы убедиться, что прямо сейчас я все-таки не сижу в дурдоме с Наполеонами, и мне все это не мерещится. Ну, знаете… Вы, ребята, капец как странно выглядите.

— Прямо сейчас ты на уроке Прорицаний, — констатирует эльф, закатив глаза. — А это твой первый сеанс выхода за границы реальности. И прямо сейчас он заканчивается… Один… Два… Солнце в Скорпионе…

…Тригон Марса к Урану. Асцендент в Рыбах… Зороастрийский верблюд…

Единорог возвращается на Базу.

Повторяю. Единорог возвращается на Базу.

***Открываю глаза и сонно моргаю. В нос бьет резкий узнаваемый запах, и тонкая струя белого дыма змеей тянется к потолку, на котором вращаются проекции далеких-далеких галактик.

Прямо перед моим лицом нависает хиппарь, который выглядит так, как будто всю свою жизнь и все свои прошлые жизни он беспощадно дул. Возможно, опиоиды поступали ему уже через пуповину матери. Возможно, он ее даже скурил будучи в утробе — я не удивлюсь. От такого типа стоит ждать чего угодно. Свалявшиеся длинные бирюзовые дреды. Пирсинг в брови с пуговкой-Сатурном. Тяжелые веки. Взгляд куда-то сквозь время и пространство, в параллельную реальность. Худое, осунувшееся лицо в родинках. Серьезно, судя по глазам, чувак столько долбил, что, скорее всего, уже утратил всякую связь с мирозданием. В его организме наверняка хватит материала на небольшую передвижную нарколабораторию.

Он долго смотрит куда-то за моё плечо, а потом также заторможено долго расплывается в широкой улыбке и спрашивает, музыкально растягивая слова:

— Ну-у, чо-о?

С каждой секундой его белозубая улыбка становится еще шире, а я про себя думаю: у Дамблдора вообще все в порядке с головой? Он на полном серьезе взял к себе этого торчка работать с несовершеннолетними детишками? Не, я, конечно, помню, что у директора всегда было какое-то особенное чувство юмора и свой взгляд на вещи, в том числе – пунктик на преподов, которых убивали каждый год (возможно, в этом и была задумка), но даже в семидесятые профессор Мёрфи – это какая-то новая планка упоротости и бесконечного доверия к человечеству.

По крайней мере, я надеюсь, что он вообще человек.

С учетом того, что проснулся я полчаса назад в ковре, мне итак было не по себе, а от воспоминаний о гардеробной компании вообще зубы сводило. Так что я намеревался пойти качать права и выяснять «Чо за дела это самое?!», и как я вообще оказался у себя в комнате, однако, мои соседки, обнаружив, что моя морда лица пришла в норму (за исключением разноцветных глаз), тут же начали снаряжать меня на уроки. Ну тупо потому что «Ты просто не можешь пропустить Прорицания, Гвен!»

Я-то думал, что весь урок мы будем сидеть и рисовать мандалу под присмотром какой-нибудь загадочной гадалки с хрустальным шаром, но вместо этого в кабинет расслабленно ввалился этот бледный Боб Марли, как будто только что с Вудстока или с калифорнийского пляжа. Серьезно, он даже шлепанцы и шорты не переодел.

— Всем Венеры в Пятом доме, — показал он нам “пис”.

Потом сел по-турецки в кресло-мешок и тут же закурил.

Я вертел головой по сторонам, желая узнать, не розыгрыш ли это, однако, все девчонки вокруг разве что не визжали от восторга. Я говорю “девчонки”, потому что на Прорицания, как я понял, ходят только они.

Маккензи тут же схватила меня за руку и взволнованно заговорила хриплым от волнения голосом:

— Гвен, держи меня, чтобы я снова не сорвалась!

Она смотрела на препода влюбленными глазами помешанной фанатки, поэтому, я на полном серьезе ее держал, и иногда Маккензи дергалась, как лошадь, готовая рвануть в любой момент с места в карьер.

— Сегодня благоприятный день, — вздохнул хиппарь. — Сегодня Луна погружается в чертоги Нептуна и подходит к нему максимально близко, а Нептун это наше всё, это наш, короче, главный, типа, бог. И это значит, что мы начнем тут погружаться в нужные нам мистические состояния, будем выходить за границу реальности, короче, попробуем разок, а дальше как пойдет. Открытие четвертого глаза. Опасный опыт. Встречи с усопшими. Посещение душ. Туда сюда пятое десятое, короче. Много чего интересного.

Он почесал шею. Пепел с косяка обрушился на коленки и он, не замечая, продолжил:

— Мне нужно чтобы вы сели в круг.

Мы послушно и почти беззвучно уселись вокруг него на пол, скрестив ноги и задрав головы. Мёрфи обвел нас ничего не выражающим взглядом, и задержался где-то над моей макушкой. Затем достал откуда-то из-за резинки шорт свою палочку (на пол посыпались пластинки жвачки) и махнул в мою сторону.

— Почистил ауру чутка, — объяснил он, поднимая жвачку и засовывая ее в рот. — Ща полегчает.

У меня больше не было бороды, но я почему-то все равно умирал от стыда.

А потом вдруг и правда резко полегчало. Как будто не было ночи и полнолуния, и не было шкафа, и вообще…

— Какой же он классный, — шепнула Маккензи, стискивая мое предплечье.

Я продолжал наблюдать за всем происходящим с подозрением, но уже в более приятном расположении духа. Посвежевшем так сказать.

— Итак, мне нужен доброво…

Профессор не успел договорить, как в воздух с готовностью взметнулись десятки рук, кроме моей.

— Не-не-не. Слишком. Слишком, — замотал он головой, не одобряя общий ажиотаж. — Убавьте громкость, леди. Расслабьтесь. Это же Нептун, а не Боб Дилан в конце-концов... Инертный. Спокойный. На чиле. Без суеты. Разноглазая?

Я не сразу вкурил, что он обращается ко мне.

— Как тебя зовут?

— Гвиневра, сэр, — машинально отозвался я, дрогнувшим от неожиданности голосом.

— Подойди сюда, Гвиневра, — позвал профессор.

Я послушно поднялся и подошел. Запах косяка уже щекотал в ноздрях, когда профессор вытащил из пучка своих дред заколку, из которой он тут же сложил курительную трубку, и приглашающим жестом указал на кресло рядом.

— Падай сюда, — сказал он, подавив зевок. — Эту штуку еще никто не пережил на ногах, поэтому, я называю ее “Рубящий Жнец”. Изобрели еще в Японии в тринадцатом веке и использовали, чтобы посоветоваться с Одой Нобунагой, там, Басё, Абэ-но-Сэймеем, — он изобразил жестом руки “всякое разное”, — важными спиритами, короче. Когда не знали как лучше поступить — обращались к этому фимиаму. Но маглы такой сеанс не переносят, некоторые сразу откидываются, некоторые потом сходят с ума, начинают видеть всякое, призраков там, неупокоенных, ну и вешаются на деревьях, так что еще эту штучку называют “Древо мертвого сна”.

Он засунул трубку в рот, раскурил от подсвечника и протянул мне.

— Но нам-то это нормуль, — широко улыбнулся он. — Для волшебников это всего-лишь прогулка на ту сторону… Эта трубка, кстати, сделана из ветви с дерева повешенного. Мощный артефакт.

Сказать, что я там немного ментально навалил в штаны – ничего не сказать. Где было взять гарантии, что я вообще смог бы осилить эту дрянь? А что если я и правда – магл?!

— Профессор, — робко начал я, неуютно ерзая в кресле, — может, вызовете кого-то другого? Я как-то… Что-то мне не очень хочется сегодня на ту сторону…

— Правда? — удивился он, кашлянув дымом. — Но такое дело, Гвиневра… Интуиция говорит мне, что тебе это сегодня надо. Надо. Сечешь? Я все вижу.

Я посмотрел сначала на трубку, потом таким же испуганным взглядом уставился на него, а профессор-торчок смотрел сквозь меня расфокусировано, но неумолимо, как будто и правда все видел, так что до меня дошло, что выбора у меня нет.

Поэтому, я взял трубку, погрузился в кресло и вытянул из нее тонкую струйку горького, как полынь, дыма.

— Сначала будет слегка непривычно, — предупредил Мёрфи, когда я прикрыл глаза и ощутил, как меня вдавливает в спинку кресла, словно космонавта на взлете. — Каждый видит что-то свое. Свою путеводную звезду, типа того. Иди на зов. Иди на зов и тупо ни о чем не думай, ты ведь это умеешь. Я все вижу. Там потом ты кого-нибудь встретишь… Но ты не парься. Потреплись там с ними. О всяком. О погоде. То сё. О важном. Если начнут пытаться тебя убить – это норм, это бывает. Разберись там как-нибудь, скажи, что вы друг друга неправильно поняли, ок? Я тебя скоро верну.

А потом он щелкнул меня по лбу, и я очутился в коридорах Хогвартса, ведомый на зов своей путеводной звезды — бутера с мазиком...

***— Я выжил…

— Ну конечно.

Мой язык заплетается, в голове все еще клубится какой-то туман, а пальцы не шевелятся, но рожа светится от радости, и я это чувствую сквозь свое мертвецкое оцепенение.

Я выжил. Не помер, как зачуханный магл. И если в ближайшее время не двину коней, не побегу вешаться на елке, значит, я все-таки волшебник. А я ведь сразу чувствовал, что есть во мне эта магическая хреновинка… Что-то такое покалывало. И то, что сказали Марк и батя на “обратной стороне” про судьбу и про путь, про то, что магия внутри меня… Может ли это значить, что я тут все-таки не из-за сбоя матрицы? Черт, как же болит бошка… Магия. Она всегда вот такая?

— Профессор, сколько меня не было? — спрашиваю, потому что кажется, что я прожил в этом странном психоделическом сне добрые полночи на другом континенте и у меня просто какой-то охуенный джетлаг от всего этого дерьма.

Мёрфи понимающе растягивает рот в улыбке:

— Целых сорок две секунды. Нептун сегодня в ударе.

С этими словами он достает леденец и протягивает мне:

— Это не дементоры, но отходняк тоже жуткий. У тебя неплохая выносливость, Гвиневра, остальных по первости тут же выворачивает после возвращения.

Он просто не знает, чего мне уже только тут не пришлось перепробовать. Скажем так, «Рубящий Жнец» даже близко не стоит с собачьим зельем от слизеринского пацана.

Рукой машинально провожу по голове, и чувствую, как к мерзкому отходняку примешивается еще и тоска. Все-таки, хоть ненадолго, но батя был прямо здесь, на моей голове. А Марк? Получается, тоже помер? Бедолага…

— Все супер, профессор, — кисло улыбаюсь, и беру конфету. — Нужно будет как-нибудь повторить. У меня еще остались вопросы на «ту сторону».

Мёрфи провожает меня долгим рассредоточенным взглядом, который я чувствую буквально затылком и от этого приятно щекочет уши.

«Да без проблем».

Вздрагиваю от того, что беззвучный голос догоняет меня и оседает в моих собственных мыслях, словно воткнувшийся в мозг дротик.

Это он. Это чертов укурок пульнул в меня каким-то волшебным телекинезом.

Оглядываюсь, но профессор уже не смотрит на меня. Он обращается к толпе своих фанаток, и на его лице вновь расплывается широкая кошачья улыбка:

— Ну что, леди, кто следующий?