Глава интерлюдия. Призрак Слизерина (1/2)
Два года назад…
Сентябрь, 1975
— Мистер Лестрейндж, вы же в курсе, что нападать на учеников в стенах школы строго запрещено?
Голос профессора Макгонагалл звучал по-менторски назидательно.
Алоис был глубоко возмущен и встревожен тем, что его побеспокоили по такому пустяку, ведь он был занят очень важным делом: утренним доведением до слез юных слизеринок. Он разносил их гардероб в пух и прах. Причем, в прямом смысле слова, с помощью Бомбарда максима.
Но кроме этого постыдного вызова в кабинет к заместителю директора, его вводило в исступление то, что кто-то в столь чудовищной шляпе посмел его отчитывать.
Эта карикатурно-ведьмовская старомодная шляпа по мнению Лестрейнджа могла бы стать настоящим символом всех старых дев, серых мышей, белых ворон и яростных феминисток в округе. Они бы изображали ее на своем гербе с лозунгом: “Воздержание и Ретроградство”. Шляпа говорила о профессоре Макгонагалл гораздо больше, чем ее узкие, недовольные, вечно поджатые губы.
В тонкостях физиогномики Лестрейндж разбирался благодаря стараниям своей прозорливой maman, которая всегда говорила что-то вроде: “mon cher, первыми убивай тех, у кого широко посажены глаза. Ils sont trop futés<span class="footnote" id="fn_37906651_0"></span>”. Еще она говорила, что люди с вялыми подбородками – отличные лакеи, а владельцы слишком маленьких лбов – всегда с удовольствием используют круциатус, однако, союзников стоит искать среди внушительных носов, а возлюбленных выбирать по форме кистей.
Матушка Алоиса была убеждена в том, что размер носа напрямую связан с волшебным потенциалом, а размер ладоней…
Впрочем, на счет шляп у нее также было предостережение: по словам миссис Лестрейндж они имели свойство накапливать магическую энергию, словно древнеегипетские пирамиды, и концентрировать ее в районе третьего глаза.
Возможно, шляпа Макгонагалл была каким-то особо-опасным уродливым артефактом, который наделял свою хозяйку незаурядными способностями и неприличной смелостью – Алоис на полном серьезе считал, что ни один человек в своем уме не стал бы носить на себе нечто подобное без какой-либо высочайшей цели.
Что же касается способностей, то даже чистокровная элита волшебников были вынуждены признать, что профессор сильна, как сама Моргана. Кто-то не стесняясь сравнивал ее с гнусным Дамблдором, перед фигурой которого трепетали даже самые отъявленные мерзавцы из свиты Темного Лорда.
“Все дело в дурацкой шляпе”, — думал Алоис, разглядывая монструозный головной убор на макушке пожилой леди, и в его мыслях плавно сам собой оформлялся очередной порочный, но презабавнейший план.
— Я просто не могу взять в толк, — удивлялась профессор Макгонагалл тем временем, даже не подозревая, что ее шляпу уже ментально насилуют прямо на ее голове, — что вы могли не поделить с Питером Петтигрю? Этот тихий безобидный мальчик единственный на весь Гриффиндор, кто за пять лет учебы ни разу не был уличен в неподобающем поведении, не говоря уже о том, что он не навредит даже докси!
Последнее она произнесла с некоторым едва заметным осуждением.
Знакомая фамилия оскорбила слух Лестрейнджа, заставив его вынырнуть из глубин черного фетрового конуса.
— Вы ошибаетесь, называя это существо “безобидным мальчиком”, — картинно захлопал он ресницами. — Я убедился собственными глазами, что этот Петтигрю – un rat d'égout. Помойная крыса. Удивительно, что это ничтожество обитает в Хогвартсе целых пять лет.
И это не говоря уж о том, что “Петтигрю” мог эпизодически использоваться в качестве сервировочного блюда или столового ножа.
— Мистер Лестрейндж, следите за выражениями! — воскликнула профессор, и Алоис вздрогнул. — Недопустимо отзываться об учениках Хогвартса в столь грубой форме. Вы пропустили три года обучения, и Совет Попечителей пошел навстречу, согласившись зачислить вас на четвертый курс, но не ждите к себе какого-то особого отношения. Правила школы распространяются на всех без исключения. И в правилах сказано, что любые нападения и третирования учеников будут строго наказываться.
“Нападения и третирования” польстили юному злодею, однако, он заметно растерялся, ведь до этого никто не смел так безыскусно его упрекать. Дома на него повышали голос только тогда, когда умоляли сжалиться.
— Также, до меня дошли сведения, — продолжала Макгонагалл, — что вы дискриминируете и ущемляете некоторых студентов за их внешний вид. Ученики Слизерина жалуются, что вы сжигаете их одежду!
— Она никуда не годится.
— Прямо на них! Теперь по школе ходит слух, что на представителей молодежных субкультур идет настоящая травля. Рональд Руквуд обнаружил в своем графине с водой средство от плотоядных слизняков!
“Представителей молодежных субкультур”. Алоис закатил глаза.
— Мистер Лестрейндж, разве вы не знаете, что в школу можно привезти только кошку, сову, крысу или жабу? — возмущению Макгонагалл не было предела. — С какой целью вы привезли с собой целую свиту домовиков, которые теперь поселились в ванной комнате для девочек? И что за странное летающее существо терроризирует учеников по ночам, о котором мне с горечью докладывает мистер Филч? Студенты убеждают его, что это ваших рук дело!
Лестрейндж тонул под натиском столь унизительных и безосновательных обвинений. Он чувствовал себя козлом отпущения, невинным агнцем, на которого решили списать все самые скучные грехи.
“Мелко, очень мелко”, — печально думал он, взвешивая свои старания.
Его крестный, будучи на пятом курсе сумел пробудить василиска. Все, чего добился Алоис, — превратил морскую свинку в крылатое кровожадное проклятье Хогвартса и разоблачил какую-то грязную крысу…
Это ввергало его в настоящую пучину рефлексии.
— Вы чуть меньше месяца в Хогвартсе, — сняла Макгонагалл очки и утомленно помассировала переносицу, — но уже совершили массу возмутительных вещей, за которые вас следовало бы исключить… Не говоря уже об этих провокационных призывах “Свергнуть Дамблдора”.
С этими словами, она взяла со стола аккуратный конверт, перевязанный атласной изумрудной лентой, и Алоис обморочно побледнел.
— Вы догадываетесь, что это такое, мистер Лестрейндж?
— Полагаю, очень дорогая китайская бумага высшего качества, — промямлил он.
— И вы ничего не знаете о ее содержимом?
— В первый раз вижу.
— Что же, это очень странно, — вздернула брови Макгонагалл. — Потому что на этом листе тиснение вашего фамильного герба.
“Каждому чистокровному волшебнику – по собственной спальне!”
Именно так озаглавил свое пламенное послание Лестрейндж, ведь матушка всегда мудро наставляла, что давить нужно на самое больное место.
Изящным витиеватым почерком в завитушках он всю ночь подписывал двадцать семь конвертов с воззваниями пошатнуть прогнившую систему, убить Дамблдора, ввести показательные пытки и четырехчасовые чаепития. Устранить архаичное деление на четыре факультета и оставить просто «Слизерин» и «вся остальная челядь». Держать в вазах всегда свежие гортензии. Расселить полулюдей в хлеву, где им будет привычнее среди собратьев по разуму. Сделать Хогвартс оплотом темной магии и изящных искусств. Практиковать оргии и бесчинства.
На «оргиях и бесчинствах» Макгонагалл оторвалась от зачитываниях пасквиля и подняла на полумертвого Лестрейнджа внимательные глаза. Затем продолжила в самых сухих интонациях:
— Уничтожить всех «грязнокровок» и заменить льняные скатерти на египетский хлопок…
Очень быстро Алоис дошел до той стадии испепеляющего стыда, что не мог без содрогания слушать, как насмехаются над его красноречивым манифестом.
— Mon Dieu<span class="footnote" id="fn_37906651_1"></span>, это нужно читать иначе! — не выдержал он. — Из ваших уст столь страстная речь звучит абсолютно убого. Самая важная часть — про возвращение к истокам магической диктатуры. В ней нужно прочувствовать и донести за счет торжественной интонации о величии идеалов Темного Лорда, поэтому…
— Вы хоть понимаете, что я просто обязана сообщить о подобной бессовестной пропаганде профессору Дамблдору? — прервала его Макгонагалл.
Алоис нервно сглотнул. Он не предполагал, что его революционная деятельность окажется столь краткосрочной и в большинстве своем непонятой. Но гораздо более ужасало то, что профессор Макгонагалл отнеслась к этому абсолютно несерьезно. Ее монашеские губы едва сдерживали ироничную улыбку.
Двадцать семь посланий для двадцати семи представителей семей чистокровных волшебников в Хогвартсе он разослал накануне вместе с коробочкой бельгийского шоколада, бутылочкой лучшего яда из коллекции maman и пожеланиями всего хорошего.
«Кто-то из этих неблагодарных свиней осмелился на меня донести», — в расстроенных чувствах размышлял Лестрейндж, но одновременно, его восхищала топорная дерзость и безыскусное коварство этого предательского поступка.
С уголка конверта скромно выглядывал вензель «ММ», который он собственноручно выводил с тщательным старанием.
— Это Малфой? — поинтересовался Алоис дрогнувшим, но не сломленным голосом.
Макгонагалл быстро и аккуратно свернула письмо, убрав его в стол.
— Это не имеет никакого значения, мистер Лестрейндж. Вы должны понимать, что за подобные выходки последует неминуемое наказание. Я уже сняла двадцать очков с факультета Слизерин за эти возмутительные письма, десять за поджигание личного имущества учеников, десять за нападение на бедного Петтигрю, пятнадцать за то, что вы постоянно выбрасываете столовые приборы и посуду в камин Большого зала, десять за ваши систематические прогулы, пять за бессонницу мистера Филча и по пять за каждого домовика. Которых я, кстати, выдворила из ванной комнаты и отправила помогать на кухне. Итого минус сто десять очков менее чем за месяц. Поздравляю, мистер Лестрейндж, это абсолютный рекорд за все время существования школы, — тонко улыбнулась она. — И, кстати, насчет вашего наказания…
— Наказания, — дрожащими губами прошелестел Алоис, все еще пытаясь осмыслить масштаб своего подвига. — Что еще за «наказание»?
С чем именно его поздравляют? Стоит ли ему поделиться своими эпичными достижениями с крестным?
— «Наказание», мистер Лестрейндж, это когда вам приходится делать что-то, что вам не доставляет абсолютно никакого удовольствия, — вежливо объяснила заместитель директора. — И в вашем случае, я даже знаю с чего начать.
…
Если бы Лестрейндж заслуживал смертной казни, то его наверняка бы отправили в конюшни к фестралам.
Но профессор Макгонагалл проявила поистине внушительное милосердие, поэтому, Алоис стоял посреди старой библиотеки на третьем этаже, потерянный, напуганный и уязвленный, с большим ведром и потрепанной шваброй в руках.
“Делать что-то, что не доставляет абсолютно никакого удовольствия? — уточнил он в кабинете декана Гриффиндора. — Например, есть подтаявший сорбет?”
“Например, убирать грязь”, — железным тоном обрубила Макгонагалл.