Глава 17. Беспокойство (2/2)

— Хватит, — я ударил себя в грудь, — страдать! Слабак! У тебя Маша и ребенок! Размокнешь ты, и тебе не защитить их!

Меня не должен волновать я. Точно не сейчас.

Хватит!

Хватит!

Хватит!

***

Следующие четыре часа прошли как в тумане, я перерыл все вещи, все полки, ящики и темные углы в этой проклятой квартире.

У Егора не было ничего, что могло хоть как-то помочь мне зацепиться. Все настолько чисто, аккуратно, спланировано, что создается впечатление, будто здесь недавно все важное вынесло.

Я не нашел ни удостоверения личности ИСН, ни страховых документов, ни паспорта, ничего. При том что паспорта в клинике не было. Или был, я не помню. А забирают ли его?

Голова шла кругом, я сел на кровать, прямо перед настежь раскрытым окном, и начал массировать виски, разгоняя и так горячую кровь.

— Ну же, думай! Что за ежедневник? Он его вообще вел? Точно вел, я уверен.

Походив по комнате пару кругов, я финальный раз прошелся влажной тряпкой по поверхностям и, накинув спортивный костюм поприличнее, встал у двери.

Мне надо сходить к соседке, но что-то неловко. Не странно ли это выглядит? Не хотелось бы неловких вопросов от таких взрослых людей.

— Отставить ссать, Арсений! Иди!

Уже у её двери я помялся, но постучал. Женщина открыла быстро и сразу же расплылась в улыбке.

— Добрый день! Я бы хотел поговорить насчет Егора. Если вы не против.

— Конечно, проходи.

Она пропустила меня, а я завис. Квартира было больше той, в которой я живу. Тут три комнаты. Ремонт хоть и старенький, но чистый, хороший, явно дорогой. Пахло деревом и какими-то пирожками, отчего в животе так и закрутило.

Я прошел в кухню, там уселся за деревянный большой стол, стараясь не глазеть по сторонам. Но заметил, что полочки заставлены какими-то фигурками и цветами.

Мила молча, но с улыбкой, сделала мне кофе, хотя я ничего и не говорил, особенно о том, что люблю его. А затем еще и поставила передо мной корзинку с пирожками.

— Спасибо, — сказал я и принялся уминать пирожок.

— Кушай на здоровье. Все хорошо? Те бумажки, которые я вчера отдала, они имеют ценность.

Я кивнул и скорее прожевал, больно проглатывать огромный кусок, отчего раскашлялся.

— Кх… наверное. А вы не знаете, у Егора был ежедневник? Что он пытался написать на тех листочках?

— Да, он приносил синий ежедневник, с красной закладкой-сердечком. Разве в квартире этого нет?

Я покачал головой, снова прожевывая кусок.

— Ничего нет, вот я и интересуюсь. Поэтому и хотел спросить, не знаете ли вы, о чем он писал?

— Сказал, что ему иногда нужно выплеснуть свои эмоции. Егор говорил, что слабые молят о прощении в письме. Не знаю, что он имел в виду, но, думаю, ему не так просто давалось сказать «прости».

— Это правда… Ладно, поищу на работе, может, он его там оставил.

Она любезно кивала, а потом, еще ближе подвинула тарелку с пирожками.

— Получается, и ты работаешь в ИСН? Конечно, было бы странно, если все было иначе. В каком отделе? — она все так же мило и по-доброму общалась, будто окутывая меня в теплое одеяло своим тонким поставленным голосом.

— Ам… Вы знаете об ИСН?

— Я тридцать лет преподавала в военной академии при ИСН. Сейчас это уже университет.

— Что преподавали?

— Социологию. Так какой отдел?

— Я наемный убийца, работаю с физическими лицами. Наркоманы, педофилы, убийцы, зоофилы и все в этом роде. Все мои.

— Вот как, хорошая работа. Когда я преподавала, было намного меньше разделений на отделы, скорее, просто две структуры, что-то вроде: государственная и коммерческая.

— Сейчас у нас есть просто коммерческий отдел, но глобальных разделений нет. Думаю, все, что мы делаем, так или иначе государственная работа.

— Да, — она все также улыбалась, подпирая тонкими руками подбородок, — так оно и есть. Чем ты занимаешься сейчас?

Я не понял, что она имеет в виду, но вряд ли Мила про в данный момент.

— Имеете в виду, в этот период?

Она кивнула.

— Я хочу побольше узнать о Егоре.

Мне не хотелось вдаваться в подробности и раскрывать свои подозрения, тем более, рассказывать о том, как странно Егор умер.

Она как будто это понимала, поэтому похлопала меня по руке и встала, убирая со стола свою кружку, к которой так и не притронулась.

— Я, наверное, ничего не знаю, — теперь передо мной оказалось блюдце с пясткой черешни, а Мила снова вернулась на свое место, — он приходил, просто чтобы поболтать со мной. Часто Егор нуждался в моих рецептах или советах по поводу быта. Наши разговоры редко ныряли глубже поверхностного. Он меня не пускал к себе в голову. Думаю, эту его черту ты и без меня знаешь, милый.

— И он не говорил ни о каких-то людях, к примеру, что ему что-то говорят, просят о чем-то? Он не жаловался? Ему не хотелось сбежать? Как вы думаете, он бы хотел просто сбежать?

Она покачала головой и чуть тише заговорила:

— Знаю лишь о том, что он мечтал увидеть море. Знаю, что Егор был влюблен и боялся потерять это чувство. Думаю, он был слегка необычным юношей, но весьма и весьма сообразительным.

Ладони вспотели. Я по привычке зажал их между колен и больно сглотнул, боясь спрашивать дальше.

Сердце колотилось как бешеное, словно я услышал признание в любви от самого Егора.

— И… он говорил в кого?

Она отрицательно покачала головой.

— А тебе он об этом не говорил?

— Он не любил разговаривать о таком.

— Тем более, не знаю и я.

Мы замолчали. Она смотрела на меня, улыбалась, а я смотрел на черешню, пересчитывая ягоды, чтобы хоть как-то отвлечь свой мозг от нагнетаний. В груди беспокойно сжималось. Я уже и забыл, что значит — чувствовать себя постоянно нормально.

Никакой стабильности.

Разговор зашел в тупик, поэтому я встал и медленно зашагал в прихожую, напяливая тапки.

— Спасибо за пирожки, черешню и кофе. У вас очень уютная квартира. И вы тоже… очень хорошая.

— Ха-ха, спасибо, Сенечка. Заходи, если тебе вдруг станет печально, и ты захочешь поговорить.

— Да, спасибо, обязательно зайду.

Только я открыл дверь, как Мила снова меня окликнула:

— А, Сеня, вспомнила кое что! — я снова обернулся. — Последний раз, когда Егор приходил ко мне, его от меня забирал парень, такой высокий, тоже светленький и с серо-голубыми глазами.

— Что за парень?

— Ам… — она задумалась, — у него еще-е… много этих, — она пощипала свои руки, — то ли татуировок, то ли чего-то такого. Еще под глазом что-то, стрелочка или руна, я не поняла. Громкий, веселый, имя необычное.

— Я не понимаю… ам… Демьян? Ян?

— Да-да, он так и представился. Демьян, светленький мальчик. Такой же светленький, как Егор.

— Подождите, а зачем?

— Не знаю, мне они не отчитывались. Это брат?

— Нет, ну-у, почти, но не брат. В общем, спасибо вам за информацию! Спрошу у Демьяна, может, ежедневник у него.

— Молодец, узнавай-узнавай. А! И еще! Где Егор похоронен?

— Нигде, его кремировали, прах сейчас у его брата.

— Его надо похоронить.

— Ага…

Я кивнул, снова попрощался и вышел.

Мне не дает покоя то, что Егор так много всего делал и ни о чем не делился. Ни с кем. То есть он просто что-то с кем-то делал, разговаривал с ними лишь о маленькой части себя, будто нарочно разбросал пазлы по людям.

А какую часть его знал я? Тоже поверхностную?

Нет-нет, я знал его лучше других.

Надеюсь.

Больше за день я не придумал ничего интереснее, кроме как снова отмыть всю квартиру, каждый угол и сантиметр. Включил музыку в наушниках и даже на мгновение поймал какое-то чувство успокоения.

В квартире Егора нет напоминания о нем. Именно в плане фотографий, каких-то документов с его именем или сувениров, даже тех же самых игрушек, которые есть у меня.

Да, сама квартира напоминание о нем, его вещи и продукты. Но запусти хоть кого-то, кто немного знал его, и вряд ли этот человек подумает, что здесь не я всегда жил.

Даже у меня есть мои же фотографии дома. Даня любил фотографировать последние полгода в приюте и даже что-то снимал. Маша такая же любительница всяких памятных вещей.

К десяти часа я был выжат, как лимон. Последним действием была смена постельного белья. Я упал на кровать, поерзал и уставился в потолок.

Завтра вечером у нас с Машей роспись. Я не нервничаю, скорее, жду этого как можно скорее, потому что хочу быть уверен в завтрашнем дне и в том, что с дорогими людьми все будет в порядке.

А послезавтра я дойду до Марго, оставлю свидетельство о браке и зайду поболтать с Демьяном. Если они действительно дружили с Егором, то он может что-то знать, в том числе и о ежедневнике.

Тяжелые мысли сменялись друг другом, за окном уже давно потемнело, и комната стала таинственной приятной. Горел только светильник, тикали часы на кухне, и я погружался в тишину. Сейчас мне не было плохо, может быть, потому что я устал, а может, потому что слова Милы о том, что Егор был влюблен, меня немного воодушевили.

Тело начинало гореть, я закрыл глаза и снова представил Егора. Я вспоминал наш первый поцелуй, его губы, руки, даже запах больничной палаты. Потом второй поцелуй… короткий, безмолвный, но приятный.

Я не хочу сравнивать Егора с Мишей, но точно хочу, чтобы на месте Миши сейчас оказался Егор. Моя фантазия бурлит. Я все чаще представляю того, чего никогда не будет.

Егора. То, что мы целуемся на кровати. То, как он обнимает меня. Я бы вернулся в каждый из моментов, проведенных с ним, даже если это выстрел в ногу.

В груди трепещет, словно я влюбился в живого человека, а не пытаюсь успокоиться из-за мертвого. Если он действительно мертв.

Надеюсь, что нет.

Мысли смешивались с фантазиями и забрели на запретную зону. Я давно, очень давно не расслаблялся, давно не был близок сам с собой. Напряжение возрастало, и с каждой секундой все сильнее, пока не предпринял попытки это успокоить.

Голова кружилась, внутри все переворачивалось, и я был готов забыться.

Зазвонил телефон.

Я дернулся и судорожно, будто меня застукали, принял звонок, даже не посмотрев, кто.

— Д-да? — на выдохе спросил я.

— Привет. Я хотел спросить у тебя про костюм. Он есть? — это был Миша.

— А… у меня есть рубашка Егора и брюки от формы, они классические, черные.

— А галстук?

— Нет галстука. Зачем он мне? Церемония минут двадцать идет, потом поедим и разойдемся.

— Это будет красиво, галстук нужен. Скажи, какой цвет, я привезу.

— Да любой.

— Давай возьму под цветы Маши. Какие они?

Я нахмурился. Меня начал раздражать этот диалог, тем более, еще и не вовремя.

— Я не знаю, какие она цветы выбрала и будет ли покупать. Не нужен галстук. Успокойся. Не делай из этого полноценный праздник.

— Но это важное событие.

— Не надо, Миша, успокойся. Вот же… надоедливый ты, когда не нужно.

Он усмехнулся и явно пожал плечами. Дурацкая манера всех Егоровидных.

— Ладно, сам узнаю. Она купила платье, я довез её до магазина, а потом домой. Все хорошо, мне понравилось.

— Здорово. А что там насчет Матвея твоего? Даня жив? Матвей говорил что-нибудь ему о нас с Машей?

— Не спрашивал, но, думаю, он ему не скажет, побоится.

— Матвей мать? Что у них там происходит?

Миша выдержал паузу, а потом промычал, прежде чем начать говорить, словно вспоминал.

— Дане пока что не очень хорошо, но он более менее бодрячком. Но это со слов Матвея, он может немного драматизировать. Действительно… как мама. Мне вчера пару фотографий присылал, пока они играли в приставку. Тебе прислать?

— Не-е, хватит с меня фото. Матвей вчера и меня одарил фоткой Дани. Мы с ним как будто в разводе. Ребенка делим.

— Ха-ха, да, так оно и есть. Видимо, ты ушел от первой жены к Маше, и теперь тебе не разрешают видеться с сыном.

— Да, а сын у меня депрессивный подросток.

Мы замолчали, ненадолго, но весомо, словно разговор прекращать не хотелось, но и обсуждать нечего.

— Кхм, что делаешь? Хочешь, я приеду и останусь у тебя? — протараторил он.

— Всякими делами занимался. Там-сям делал. Немного был занят. Не надо, отдыхай после работы.

— Сень.

— Что?

— После нового года у меня будет много работы, я пропаду на месяц.

Меня это расстроило, не знаю, почему.

— И когда вернешься?

— В начале февраля. Надеюсь.

Я перевернулся на живот и глупо замахал ногами, как из этих тупых комедий про девчонок. Осталось накручивать на палец шнур.

— Опасное, это задание? — мне нервно.

— Типично.

— Ну-у, аккуратнее будь.

— Буду. Слушай… — он протянул паузу, а потом как-то тихо продолжил, — может, хочешь Новый год отпраздновать со мной и Матвеем? Думаю, еще присоединятся мелкие. В принципе, скорее всего, там будет и Даня. Точнее, будем праздновать у Матвея, Даня не выйдет из дома. Машу возьмешь.

— Да, можно. Я думал Даню и Машу себе забрать, но твой вариант тоже нормальный.

— Матвей не даст тебе Даню. Прости.

— За что ты извиняешься? Не ты же чокнутый.

— За то, что не могу помочь тебе с этим. Отчасти я понимаю его. Когда мечта попадает тебе в руки, страшно потерять её, поэтому приходится держать.

— А, ну-у да…

— Так мне приезжать?

— Отдыхай, Миш, я тоже сейчас буду ложиться. Устал.

— Хорошо. Спокойной ночи. До завтра.

— И тебе. До завтра.

Честно говоря, я даже не хотел отключаться, но усталость действительно накрыла, как будто после эйфории.

Я поставил будильник, повернулся на бок и сразу же провалился в сон.

***

Нервничать в мои планы не входило.

Миша забрал Машу и повез в ЗАГС, а я нервно ждал такси, похлопывая паспортом по ладони.

Не знаю, что со мной, почему я так сильно распереживался из-за росписи даже не по любви. Точнее, я люблю Машу, но как сестру.

Уже в машине меня начало подташнивать. Я, скорее, переживал за то, что будет происходить. За слова того, кто там ведет эту церемонию, и просто за атмосферу в целом.

У входа не было никого. Я зашел внутрь ЗАГСа — тоже тихо. Длинный коридор с деревянными полами не хотел заканчиваться, но я и не спешил.

Меня не пугает штамп, не пугает то, что якобы я перечеркиваю свою жизнь, напрочь отдав её будущему ребенку Егора, но меня разочаровывает будущее Маши.

Словно Егор сделал с ней самое ужасное, что смог, — надолго оторвал от жизни. И сейчас, если вдруг Маша захочет когда-то влюбиться или построить отношения, вряд ли ей так просто получится это сделать.

Когда я ступил в зал ожидания, то выдохнул. Маша стояла там, в бледно-розовом платье в пол, с уложенными волосами и белыми цветами, наверное, ромашками. Миша же был одет более-менее просто — в белую водолазку и брюки, а поверх пальто.

Маша улыбнулась, Миша тоже, как и я. Скидывая куртку, я подскочил к подруге и обнял её, аккуратно приподняв за талию.

— Красавица!

— Ты тоже! Хорошо выглядишь, Сенечка.

— Не лучше тебя! А почему розовое платье? Потому что оно дешевле?

Маша кивнула.

— Я и это завтра сдам. Оно восемь тысяч стоило. Бирку не оторвала.

Я одной рукой развернул её, она попыталась рыпаться, но бирку спасти не смогла. Я оторвал её, порвал и выкинул в ближайшую урну.

— Хрен те, ничего ты не сдашь. Я сказал же, не думай о деньгах, надоела.

— Жалко, на ерунду тратишься.

— Отстань. Кстати, цветы классные.

Миша широко улыбнулся, как будто я ему комплимент сделал.

— А, — она посмотрела на букет, — спасибо. Мне… Даня прислал его утром. Мы разговаривали вчера вечером, и я ему рассказала про роспись. Он обрадовался, что теперь все будет хорошо. А ты знал, что он с Матвеем общается?

Меня пропустил удар.

— Ну-у, да, они подружились, работают вместе.

— Ясненько. Неожиданно.

— Ам, Маш, ты же не будешь мою фамилию брать?

— Зачем мне твоя фамилия? — она закатила глаза. — У меня есть своя. И твоя мне не нравится. Вдруг начнут и меня называть лисой. Я этого не переживу.

Миша усмехнулся и отвернул голову, видимо боится заржать.

Это точно Егор начал, этим своим «Лисичка»! Гад!

— Хорошая фамилия, Сеня. Она милая, — подал голос Миша, мягко похлопывая меня по плечу.

Я закатил глаза.

— Арсений, Мария, — сказал зашедшая женщина, — пройдемте за мной.

Я взял Машу за руку, и мы зашли в маленький кабинет. Светлый, простой, явно не для яркой большой церемонии, скорее, для быстрой росписи.

Женщина остановилась у стола и указала куда нам встать.

Тревога возросла мгновенно. Ладони вспотели, а ноги будто стали ватными. Что же со мной? Еще и Миша смотрит.

Маша аккуратно взяла меня за руку и сжала, а затем подала голос:

— Извините, можете, пожалуйста, нас просто расписать и всё, не нужно речей. Я беременна, у меня токсикоз. Хочу домой.

— Да, конечно, Мария. Тогда вот здесь распишитесь, пожалуйста, и здесь.

Она ткнула пальцем куда-то два раза, и я бездумно расписался. Все словно во сне — так сильно распереживался.

Когда мы вышли, я осознал, что у нас не было ни колец, ни поцелуя хотя бы в щелчку. Маша отшутилась, мол, кольца не современно, а про поцелуй вообще сказала, что вера не позволяет при чужих.

Во дает…

На террасе за ЗАГСом мы ждали такси. Маша отказалась идти в ресторан, сославшись на то, что у неё планы, только вот какие именно, не уточнила. Я предполагаю, что ей не хочется тратить мои деньги. Это все еще злит и расстраивает.

Я ведь уже тысяч двести отложил на её роды. Надеюсь, она не узнает до девятого месяца.

Когда мы ее посадили в такси, я чуть ли не отфоткал машину, за что получил щелбаны от Маши.

А когда такси завернуло, Миша показательно перекрестил машину и улыбнулся.

— Это на всякий случай.

— Не смешно, — я не сдержался — это смешно.

— Уже скоро будет темнеть, надо ехать.

— Куда?

— Ты не голодный?

— Не-а. Поеду домой. Я хотел Машу накормить, но не себя. Так что пока.

Я махнул рукой и уже сделал шаг в сторону, как Миша схватил меня за руку и остановил.

— Подожди. Давай прогуляемся? Знаю одно место, оттуда видно город.

— Крыша?

— Да.

— Ла-адно.

***

Крыша, на которую Миша меня привел, на самом деле обычная. Единственное, она закрывается на ключ, и у Сорокина был дубликат, что странно.

У перил меня обдал сильный холодный ветер, и я не сразу смог открыть глаза, чтобы увидеть это… Крыши, дома, дома, дороги… величественная высотка… Там, за горизонтом, будто было что-то большее, чем я мог увидеть. Словно меня манила граница города, звала, хотела, чтобы я стал свободным.

Не знаю, почему я подумал о свободе…

Я ведь свободен.

Вот-вот, и солнце зайдет за горизонт. И окрасит город в разные, явно интересные цвета. Я никогда такого не видел. И надеюсь, точно смогу увидеть, потому как в затылок дышали серо-белые тучки.

Отсюда были видны дома рядом с ИСН, пруд, клиника, другие дома и ЗАГС.

Я с восхищением улыбался, чувствовал это напряжение в щеках. А когда повернул голову на Мишу, он улыбнулся в ответ.

— Тут здорово! Отличный вид! Даже, — я показал пальцем на несколько домов, — узнал несколько домов, где убивал. Круто!

— Убивал? Ты про задания?

— Не, я про маньяческое прошлое! Конечно работа. О! — я указал еще на три. — В том, том и том тоже убивал. Наверное, я попротыкал половину района.

Миша нахмурился и сказал:

— В тебе нет нравственности.

— Э…

— В тебе нет нравственности.

— Да понял я! Понял! Зачем повторять?

— Хочу, чтобы ты выучил эти слова.

Я приложил палец к губе и наигранно задумался.

— Ам… в тебе, — я указал на Мишу, — нет нравственности.

Он закатил глаза и, развернувшись, оперся руками о перила, вглядываясь куда-то вдаль города.

Медленно и верно небо заливалось алым, солнце заходило за горизонт, и картина выглядела более чем воодушевляющей. Крыши домов уходили вдаль, полностью окрашиваясь розовым, так и созывая полететь туда, убедившись в красоте этого цвета. Я облокотился на перила рядом и вздохнул, наполняя морозным воздухом легкие, так и не понимая, нравится ли мне компания Миши или я привык.

— Второй критерий… — тихо начал он.

— Какой? — я сделал шаг ближе, чтобы слышать.

— Стойкость. Мне нравятся люди, которые стойко решают проблемы, несмотря на, — он постучал двумя пальцами мне по груди, — боль здесь.

Я улыбнулся и показал три пальца.

— Еще три, и я соберу бинго?

— Бинго ты уже собрал.

Он снова посмотрел на дома. Черные волосы подбросил ветер, и я только сейчас заметил, что на лице нет очков. Миша совсем другой, не такой, как Егор. Они похожи внешне, но да… это разные люди.

Я знаю, что разные… знаю.

Тело само по себе сдвинулось. Я встал рядом, локоть к локтю и расслабился, рассматривая заход солнца.

— Сень, я уже получил результаты ДНК. Знаю, тебе тяжело далось ожидание, наверное. Я хотел подождать, думал сказать об этом намного позже, но это было бы нечестно. Прости, если делаю это зря.

У меня все сжалось. Я очень переживал, это правда… Мне кажется, что… там не он. Будто Егор всё-таки сбежал. Куда-нибудь к морю.

Я очень хочу услышать это, хочу узнать, что нам предстоит найти Егора, а не выяснить, как он умер и почему так.

Мне настолько плохо без него, что я не верю не во что, кроме волшебного оживления.

Я повернулся к Мише. Он достал небольшой белый конверт и передал его мне. На ощупь там было что-то помимо листочка, и от этого я занервничал еще сильнее.

Рука сама бездумно разорвала верх, и я вытащил сначала маленький синий конверт с золотыми буквами «ЮВ».

Меня всего трясло, тут я уже аккуратно открыл, словно заранее знал, что там.

Цепочка и визитка, точнее, карточка с надписью: «Ювелирная Василия Островского. Последнее дыхание».

Меня бросило в холодный пот, и я посмотрел на Мишу, чтобы он объяснился.

— Сень, — грустно начал он, а меня затрясло сильнее, — там есть открытка, вторая. Достань её.

«Ваш памятный алмаз будет готов до двадцать третьего января. С любовью, ВАШ ЮВ»

Я все понял. Тут не нужно быть дураком и тем более смотреть на результаты ДНК.

Руки дрожали. Я сложил цепочку обратно в маленький конверт, а затем убрал это в карман.

— Ты… это как подарок мне преподнес?

— Как важный факт твоей жизни, Сеня. Тот, который пора принять.

Я просто молча достал результаты теста ДНК, прошелся глазами и отпустил его с крыши. Он подлетел куда-то вверх и закружил… туда… к горизонту…

— Восемьдесят семь процентов, — голос сорвался, и я опустился на колени, прижимаясь лбом к перилам.

Мне стало вдруг настолько плохо, что сдержаться не получилось. Больше не смог.

Тихо разрыдался, как маленький мальчишка.

Под ветер, тишину и первый снег.