Part 7. (1/2)

Утро началось с тиканья.

Не часов — они были бесшумными, электронными. Тиканье было внутри. В висках. Ровный, навязчивый звук, будто где-то в черепной коробке завелся крошечный, неисправный метроном. Чонгук проснулся за минуту до будильника, как всегда, но сегодня это не принесло удовлетворения. Было ощущение, что он не выспался, хотя спал ровно шесть часов пятнадцать минут, по графику.

Душ все еще не прояснил сознание. Ледяная вода обожгла кожу, но не добралась до той смутной тяжести, что осела где-то за грудиной. Горячая струя лишь размыла ее, превратив в густой, теплый туман, рассеявшийся по всему телу. Он брился, глядя в зеркало на свое отражение. Лицо было таким же: четкие линии, темные глаза, ни одной лишней эмоции. Но сегодня ему показалось, что в этих глазах — пустота не от контроля, а от усталости. Как будто кто-то выключил свет изнутри.

Завтрак, вновь, должен был заставить эту сложную биомашину под названием «Чон Чонгук» работать еще один день. В голове, поверх автоматического планирования дня, всплывал навязчивый образ: темный салон машины, профиль Тэхена в окне, его собственный голос, сказавший «садись». Этот эпизод не укладывался ни в один из его внутренних протоколов. Он был чужеродным телом, занозой, которую нельзя было извлечь анализом.

В кабинете Управления он попытался уткнуться в работу. Раскрыл первое дело — отчет о проверке нового сотрудника. Молодой парень, двадцать три года, мелкие нарушения дисциплины: три опоздания за месяц, один раз забыл служебный жетон. Стандартная ситуация. Рекомендация: выговор, лишение премии. Чонгук должен был поставить подпись. Его рука с ручкой зависла над бумагой.

«А зачем?» — прозвучало в голове чужим, но знакомым голосом. Голосом Бэка. «Чтобы просто отметить галочку в отчете?»

Он резко отложил ручку, откинулся на спинку кресла. Сделал глубокий вдох. Это было непрофессионально. Он никогда не позволял посторонним мыслям влиять на решения. Никогда. Он коснулся переносицы. Тиканье в висках стало громче.

В 10:30 была планерка. Он слушал доклады, но слова пролетали мимо, не задерживаясь в сознании. Его взгляд блуждал по лицам коллег. Кан, который боялся за свою карьеру, сегодня уже снова уверенно щелкал ручкой. Начальник отдела Ким монотонно бубнил о «соблюдении стандартов». Все было знакомо, предсказуемо, мертво. И вдруг ему стало физически душно в этом помещении, захотелось сорвать галстук, встать и выйти. Он не пошевелился. Просто стиснул зубы, пока челюсть не заболела.

После планерки он заглянул в курилку — не курить, а просто помыть руки. У раковины стоял Джунхек, мокрый от снега, с сияющей рожей.

— Брат! — хлопнул он его по плечу. — Слушай, насчет Тэхена… Извини, что в прошлую субботу впихнул вам эту встречу на дне рождения. Надеюсь, не сильно испортил вечер?

Чонгук отстранился от прикосновения, включая кран. Внутри что-то щелкнуло. Джунхек не знал. Не знал о ночной поездке, о звонке, о машине у ворот родительского дома. Он думал, что их общение закончилось на том дне рождения. Это была лазейка. Маленькая тайна, целиком принадлежащая ему.

— Ничего особенного, — ответил он, глядя на струю воды. — Поговорили. Потом я уехал.

— А, ну и ладно, — Джунхек вытер руки о брюки. — А то я думал, может, ты его совсем заморозишь там своим взглядом. Парень-то чувствительный.

— С работой справился, — сухо парировал Чонгук, вытирая руки бумажным полотенцем и комкая его в тугой шарик.

Это была не ложь. Тэхен действительно справился со своей работой — фотографировал. Все остальное… все остальное было уже за рамками любых договоренностей с Джунхеком. Это было его. Личное. Незаконное. От этого мысль о вчерашнем выезде становилась еще более тяжелой и острой.

Вернувшись в кабинет, он обнаружил, что не может вспомнить, что должен делать дальше. Он открыл электронный календарь. 14:00 — Бэк Санджун. Социальная адаптация. Свинцовая тяжесть опустилась на плечи. Не сейчас. Только не сегодня.

Он попытался подготовиться, перечитал дело Бэка. Мелкие кражи, незлобивый, пассивный, склонный к пораженчеству. Рецидив вероятен. Прогноз: неблагоприятный. Холодные, казенные формулировки. Раньше они давали ему четкость: вот проблема, вот методы работы, вот ожидаемый результат. Сейчас эти слова выглядели пустой бумажной волокитой. «Социальная адаптация». Какое лицемерное название. Они не адаптировали. Они контролировали. Пока он не сорвется снова. И тогда — обратно. Вся эта система была огромной, бесполезной каруселью, на которую тратили деньги, время и бумагу. И он был тем, кто толкал эту карусель, притворяясь, что верит в ее смысл.

Он закрыл папку, поставил локти на стол, уронил голову на руки. Тиканье в висках слилось с тиканьем настенных часов в коридоре.

В 13:58 в дверь постучали. Слабый, робкий стук. Знакомый.

— Войдите, — сказал Чонгук, не поднимая головы.

Бэк вошел, как тень. Не сел, пока ему не кивнули. Сел на самый край стула, словно готовясь в любой момент сорваться и сбежать. Он выглядел хуже, чем две недели назад. Лицо серое, глаза ввалились, руки беспокойно теребили край дешевой ветровки.

— Ну как? — начал Чонгук по сценарию, голос его звучал ровно, но внутри что-то напряглось, как струна. — Работа? Жилье?

— Уволили, — прошептал Бэк, не глядя на него.

— С какой работы? Со склада?

Кивок.

— Почему?

Бэк пожал плечами, жестом полным такой безысходной покорности, что у Чонгука сжались кулаки под столом.

— Сказали… что-то пропало. Ничего не пропадало. Но бригадир… он узнал. От кого-то. Что я… — Голос его оборвался. — Что я сидел. Сказал, что такие ему не нужны.

Чонгук молчал. Правильный, протокольный ответ вертелся на языке: «Подайте жалобу в трудовую инспекцию. У вас есть права». Но слова застревали в горле. Какая трудовая инспекция? Какая нахрен жалоба? Этот человек был обречен с того момента, как в его личном деле появилась первая статья. Система видела в нем не человека, а дефект. И дефекты подлежали утилизации, а не ремонту.

— Вам нужно… попытаться найти другое место, — выдавил он наконец. Звучало фальшиво, даже в его собственных ушах.

Бэк медленно поднял на него глаза. В этих глазах не было ни злобы, ни надежды. Была пустота. Абсолютная, выжженная пустота.

— Снова? — спросил он тихо. — Чтобы опять? Чтобы через месяц, через два… опять все по новой? Вы же сами знаете.

Эти слова — «вы же сами знаете» — прозвучали как приговор. Не Бэку. Ему. Чонгуку. Они сорвали последние покровы с этого цирка. Бэк не спрашивал. Он констатировал. Констатировал бессмысленность их обоих здесь сидящих, бессмысленность этих встреч, этих бумаг, этой всей показухи под названием «исправление».

Внутри Чонгука что-то закипело. Горячее, черное, неконтролируемое. Это была не злость на Бэка. Это была ярость. Ярость на всю эту гребанную систему, в которой он застрял. На свою собственную беспомощность. На лицемерие, которое он вынужден был изображать изо дня в день. На тиканье в висках. На тяжесть в груди. На образ чужого парня в своей машине, который напомнил ему, что где-то есть жизнь за пределами этих серых стен, а он сам похоронил свою живьем.

— Ваши беседы… ваши бумажки… — продолжал Бэк своим монотонным, мертвым голосом, глядя куда-то в пространство между ними. — Это все для вашего отчета. Для галочек. А мне-то что? Мне-то от этого что?

Грохот.

Тихий, но окончательный. Как лопнувшая струна. Как сломанная шестеренка в отлаженном механизме его самообладания.

Чонгук не думал. Его тело среагировало раньше сознания.

Он резко, с такой силой, что стул отлетел назад и грохнулся на пол, вскочил на ноги. Все его существо, вся накопленная за недели, месяцы, годы усталость, раздражение, ярость и бессилие сконцентрировались в одном, простом, животном порыве.

Его правый кулак, сжатый в комок напряженных мышц и костей, со всей дури, на которую он был способен, обрушился вниз.

Звук был нечеловеческий. Глухой, костяной, гулкий. Не стук — взрыв. Деревянная столешница, толстая, лакированная, прогнулась, издав резкий, сухой треск. По ней побежала паутина молний — тонких, светлых трещин. Ручки, папки, чашка с остывшим чаем подпрыгнули и зазвенели.

В наступившей оглушительной тишине, разорванной только этим звоном в ушах, его собственный голос, хриплый, сдавленный, вырвался наружу, как последний выдох:

— Блять!

Одно слово. Грязное, простое, примитивное. Оно повисло в воздухе, густое, осязаемое, как запах пороха после выстрела.

Чонгук стоял, тяжело дыша через рот. Грудь вздымалась. Он смотрел не на Бэка. Он смотрел на свою руку. Кулак все еще был сжат, костяшки — белые, без крови, но уже начинавшие пульсировать дикой, нарастающей болью. Потом его взгляд медленно пополз вниз, к столешнице. К тому месту, где был порядок, лакированная поверхность, символ его контроля. Теперь там зияла вмятина. Уродливая, глубокая. Хаос, вбитый в упорядоченный мир его собственными руками.

И только тогда он поднял глаза на Бэка.

Тот вжался в спинку стула, его лицо, всегда бледное, стало цвета пепла. Глаза, пустые секунду назад, были широко раскрыты, в них бушевал чистый, животный ужас. Не перед системой. Не перед законом. Перед ним. Перед этим взбесившимся, вышедшим из-под контроля зверем в форме инспектора. Он боялся, что сейчас получит этот кулаком в лицо.

Этот страх в глазах Бэка добил Чонгука окончательнее, чем любой выговор. Он скатился до уровня того, кого должен был исправлять. До уровня угрозы.

Он выдохнул. Звук вышел сдавленным, хриплым.

— Вон, — прошептал он, указывая подбородком на дверь. Голоса не было.

Бэк не заставил себя ждать. Он сорвался со стула, не глядя, и выпорхнул в коридор, оставив дверь распахнутой.

Чонгук остался один. В тишине, нарушаемой только гулом в его ушах и далеким гудком телефона из другого кабинета. Он медленно разжал кулак. Пальцы дрожали. Боль накатывала волнами, горячая и живая. Он посмотрел на вмятину, потом на свою поврежденную руку.

Повреждение служебного имущества. Неповиновение уставу. Непрофессиональное поведение. Ярлыки всплывали в голове сами собой. Но под ними было лишь одно, простое знание: Он только что разбил не просто стол. Он разбил последнюю иллюзию контроля над собственной жизнью. И теперь в кабинете стоял не инспектор Чон.

А просто человек, который больше не знал, что делать дальше.

Звон в ушах начал стихать, уступая место другим звукам. Собственное тяжелое дыхание. Треск дерева — тонкий, почти неслышный, будто стол тихо умирал под его руками. И шаги. Быстрые, тяжелые, бегущие по коридору.

Не сейчас, — промелькнуло в голове Чонгука, но тело не слушалось. Он стоял, как вкопанный, не в силах оторвать взгляд от вмятины. Каждая деталь врезалась в сознание с болезненной четкостью: лопнувший лак, приподнятые волокна дерева, сеточка трещин, расходящаяся, как паутина. Его паутина. Его хаос.

Дверь, в которую вылетел Бэк, все еще была распахнута. В проеме, запыхавшись, появился Джунхек. Его лицо, обычно оживленное или ироничное, было искажено напряженной серьезностью.

— Что за черт? — выдохнул он, окидывая взглядом кабинет: откинутый стул, разбросанные бумаги, Чонгука, замершего над столом с белым, как полотно, лицом. — Я услышал грохот на весь этаж. Что случилось?

Его взгляд скользнул по столу, зацепился за повреждение. Брови взлетели вверх. Он вошел в кабинет, прикрыв за собой дверь, заглушив звуки коридора. Тишина снова стала густой, но теперь она была заполнена его недоуменным, тяжелым присутствием.

— Чонгук? — голос Джунхека стал тише, но не мягче. Осторожным. Как говорят с людьми на краю. — Ты чего?

Чонгук медленно, будто сквозь сопротивление воды, поднял на него голову. Глаза встретились. Взгляд Джунхека был пристальным, сканирующим. Он видел все: трясущиеся руки, испарину на лбу, пустоту в глазах, которая уже не казалась ледяным контролем, а была смотровой площадкой в пропасть.

— Ничего, — хрипло сказал Чонгук. Голос был чужим, разбитым. — Техническая неисправность. Стул сломался.

— Стул, блять, сломался, — безжалостно парировал Джунхек, указывая на вмятину. — А это что? Он, когда падал, кулаком по столу прошелся? Твоим кулаком?

Он сделал шаг ближе, не сводя глаз с руки Чонгука, которую тот инстинктивно прижимал к животу.

— Покажи.

— Отвали, Джунхек.

— Покажи руку, идиот, — голос детектива стал жестким, командирским. В нем не было места для споров. — Или я сам начну разбираться, что тут за «техническая неисправность» случилась. И с кем.

Угроза была прозрачной. «С кем» означало — найду Бэка и выбью из него правду. Чонгук почувствовал, как остатки сил покидают его. Он не мог втянуть в это Бэка. Не мог допустить, чтобы из-за его срыва на того еще больше надавили. С глухим звуком он разжал пальцы и медленно вытянул руку вперед.

Джунхек свистнул сквозь зубы. Костяшки на сжатых суставах были алыми, распухшими, кожа содрана, в одном месте проступала темная, липкая кровь. Это не было порезами от дерева. Это были ссадины от удара. Мощного, прямого, в лоб.

— Красиво, — беззвучно выдохнул Джунхек. Он поднял взгляд на Чонгука. — Бэк?

Молчание было ответом достаточным. Джунхек закрыл глаза на секунду, провел рукой по лицу. Когда открыл, в его взгляде была не злость, а усталая, почти отцовская досада. И что-то еще — понимание, от которого Чонгуку стало еще хуже.

— Идиоты оба, — тихо сказал Джунхек. — Он — потому что вечно ноет. Ты — потому что на это нытью купился. Настолько, что уже мебель крушишь. — Он сделал паузу, вглядываясь. — Это из-за него? Из-за фотографа? Та ночь, когда ты свалил с дня рождения... что-то пошло не так?

Чонгук резко покачал головой, отвернулся. Слишком резко. Выдал себя с головой.

— Не при чем он.

— Ага, конечно, — усмехнулся Джунхек без веселья. — Значит, просто накопилось. До такой степени, что инспектор Чон, эталон выдержки, ломает стол об кулак. Логично.

Он подошел к столу, потрогал край вмятины, покачал головой.

— Ладно. Слушай сюда. Бэка я найду первым. Поговорю. Объясню, что это было... ну там, приступ ярости на почве переутомления. Чтобы он молчал, если не хочет проблем. Он и так боится. Но, — Джунхек обернулся, и его взгляд стал острым, как шило, — если он все-таки ляпнет кому-то, или если кто-то уже слышал и сообразит... тебе придется несладко. Тебе надо отсюда сваливать. Сейчас же. Пока все в своих кабинетах на перекуре или в обеденном зале.

— Я должен... отчеты, — пробормотал Чонгук, но это звучало жалко даже в его собственных ушах. Он должен был. Должен был сидеть, заполнять бумаги, делать вид, что все в порядке. Но его мир только что раскололся пополам, и он стоял на краю трещины.

— К черту твои отчеты, — без злобы констатировал Джунхек. — Ты в состоянии заполнять их? Посмотри на себя.

Чонгук послушно опустил взгляд. Его рубашка была помята, галстук съехал. Рука пульсировала болью. Внутри — пустота и гул, как после взрыва. Нет. Он не мог.

— Иди домой, — приказал Джунхек, и в его голосе впервые зазвучало что-то вроде... не жалости. Солидарности. — Прими таблетку, если есть. Выспись. Завтра разберемся. А я тут... приберусь.

«Приберусь». Это означало — попытается скрыть следы. Поправить стул, собрать бумаги, может, накрыть вмятину папкой или монитором. Создать видимость. Быть его сообщником. Опять.

Чонгук кивнул. Слов не было. Он взял со стола пиджак, но не стал его надевать. Просто перекинул через плечо. Движения были деревянными. Он дошел до двери, остановился.

— Джунхек.

— Что?

— Спасибо.

Тот махнул рукой, уже копаясь в ящике стола, наверное, в поисках скотча или чего поувесистее, чтобы придавить треснувшую столешницу.

— Иди уже. Просто в следующий раз, если будет накатывать — бей не стол, позвони. Буду ближе, побью тебя сам, зато дешевле выйдет.

Чонгук вышел в коридор. Дверь закрылась за его спиной, оставив его одного с гулом в ушах и свинцовой тяжестью во всем теле. Он шел к выходу, не видя лиц, не слыша голосов. Мир сузился до коридора, ведущего к свободе, которой он теперь боялся больше, чем своей камеры-кабинета. Потому что дома его ждала только тишина. И необходимость думать. О трещине в столе. О трещине в себе. О том, что он натворил. И о том, что единственный человек, который мог бы, вероятнее всего, понять этот срыв — не Джунхек, с его усталой солидарностью, а тот парень с камерой и своими призраками — даже не подозревающий, какую бомбу он, Чонгук, в себе сегодня носил. И как она, в конце концов, рванула.

***

Когда Тэхен вышел из метро, ветер ударил ему в лицо колючей смесью снежной крупы и городской пыли. Он втянул голову в плечи, засунул руки в карманы куртки и пошел, не глядя по сторонам. Улицы в этом районе были узкими, заставленными мусорными баками и припаркованными машинами, но именно здесь, в старом промзоне, ютились самые модные и дорогие студии. Контраст был нарочитым и фальшивым, как декорация. Такой же фальшью веяло от всего, что ждало его внутри.

Студия «Лофт-7» занимала целый этаж бывшего цеха. Грузовой лифт, обшитый рифленым железом, поднимался со скрежетом, будто протестуя против своего нового, гламурного предназначения. Двери разъехались, и Тэхена встретил знакомый гул — низкий гул генераторов, шипение компрессоров, приглушенные голоса и отдаленный стук. Воздух был сухим и нагретым от софитов, пахло озоном, краской из баллончиков (кто-то, наверное, в углу докрашивал «уличную» декорацию) и горьковатым кофе из автомата в углу.

Его ассистентка, Соджон, уже носилась по площадке с планшетом в руках. Увидев Тэхена, она сделала ему резкий, отрывистый жест — «иди сюда». На ее лице не было обычной насмешливой улыбки.

— Все идет по кривой, — начала она без предисловий, понизив голос. — Свет от «Хамелеона» глючит, третий софт выдает желтый оттенок, будто все герои нашей «урбан-драмы» страдают желтухой. Минхо уже двадцать минут копается в контроллере, пыхтит как паровоз. У модели — он теперь зовется Хан Джисон, запомни — аллергия на какой-то компонент тонального крема, его стилистка в истерике. Девушка, Миюн, сидит в углу, смотрит в телефон и игнорирует всех. Арт-директор Ли, — Соджон кивнула в сторону тощего вертлявого мужчины, размахивающего руками перед пустым фоном, — уже произнес три речи о «кризисе современного общества» и требует «слез в кадре, но без слез». Стандартный понедельник, только хуже.

Тэхен молча выслушал, его взгляд скользнул по суете в студии. Обычный предсъемочный хаос. Сегодня он казался не раздражающим, а каким-то… безопасным. Потому что был предсказуемым. Проблемы здесь решались настройкой света, сменой косметики, уговорами. Не было ночных звонков, не было необходимости выбирать между семьей и… кем-то ещё. Не было черных машин в ночи.

— Ладно, — сказал он, и его голос прозвучал спокойнее, чем он ожидал. — Пусть Минхо ставит запасную схему «Контраст». С аллергией разберется их визажист, не наша проблема. Скажи Ли, что слезы будут в постпродакшене. И принеси мне черный кофе. Двойной.

Соджон оценивающе посмотрела на него, кивнула и растворилась в хаосе. Тэхен направился к своей стойке — длинному металлическому столу, заваленному техникой. Его пальцы нашли камеру, включили ее, проверили настройки. Механические движения. Чистка объектива, проверка карты памяти, установка на штатив. Каждые действия были четкими, знакомыми границами в этом дне, который начался с внутренней пустоты.

Появление моделей было похоже выходом на сцену. Сначала появился Джисон. Высокий, с безупречной стрижкой, подчеркивающей скулы, в простой черной футболке и дорогих тренировочных брюках. Он нес свое тело с легкой небрежностью, которая стоила тысячи часов перед зеркалом. Его глаза, подведенный тонкой линией, обвели студию оценивающим взглядом, нашел Тэхена, кивнул едва заметно — не как человеку, а как необходимому оборудованию. Позади него, словно тень, шла Миюн. Хрупкая, с короткими пепельными волосами и лицом, которое казалось высеченным изо льда. Она не смотрела ни на кого, ее внимание было поглощено экраном телефона. Они были красивы, как дорогие манекены, и так же безжизненны.

Давид вспорхнул к ним, как мотылек на огонь.

— Джисон! Миюн! Божественно! Сам дух противостояния в вашей ауре! — затараторил он. — Вы — два одиноких острова в океане бетона! Ваша встреча — это не любовь, это пакт о выживании! Тэ, — он обернулся, — мы начинаем с концепции «Первая встреча у стены». Агрессия, любопытство, магнитное отталкивание.

Тэхен поднял камеру. Видоискатель стал его щитом, его миром. Все лишнее — усталость, шум, Давид — осталось за пределами черного прямоугольника. Внутри был только свет, тень и они. Щелчок. Джисон прислонился к грубо окрашенной кирпичной стене, Миюн стояла в полуметре от него, скрестив руки. Они смотрели не друг на друга, а куда-то в пространство перед собой. Кадр был идеален по композиции, свет вырисовывал каждую деталь одежды. И был абсолютно, катастрофически пуст. В нем не было ни агрессии, ни любопытства. Было профессиональное ожидание следующей команды.

— Да! — взвизгнул Давид. — Холод! Отчуждение! Теперь, Джисон, шаг к ней. Не физический — энергетический! Миюн, почувствуй его приближение, но не отступай! Это вызов!

Джисон сделал едва заметный сдвиг плечом вперед. Миюн не шелохнулась, но ее взгляд, наконец, оторвался от воображаемой точки и скользнул по нему. В ее глазах не было вызова. Была легкая усталость и, возможно, желание, чтобы это поскорее закончилось.

И тут, сквозь профессиональную оболочку, в Тэхена ударило воспоминание. Не визуальное. Тактильное. Четкое, как удар тока. Ощущение сильной, железной хватки на его руке, выше локтя. Не прикосновение — захват. Стремительный, не оставляющий выбора. В памяти всплыла не картинка с лестницы, а состояние: внезапная потеря равновесия, холодный ужас падения, и — мгновенная, жесткая остановка. В том прикосновении не было ни капли этой наигранной «энергетики». Была чистая, нефильтрованная сила и что-то еще… паника? Нет. Ярость. Ярость не на него, а на саму возможность того, что он упадет и разобьется. Это было действие, лишенное всякого смысла, кроме одного — не дать случиться плохому.

Тэхен опустил камеру, сделав вид, что проверяет дисплей.

— Все в порядке? — спросила Соджон, появившись рядом с кружкой дымящегося кофе.

— Свет в глаза бьет, — буркнул он, принимая кружку. Его пальцы были чуть влажными. Он сделал глоток. Горечь обожгла язык, вернув к реальности.

— Следующий кадр! — командовал Давид.

— «Временное перемирие». Близость без доверия! Джисон, ты садишься на ящик. Миюн, ты входишь в его пространство, становись между его ног. Руки на его плечах. Вы не обнимаетесь. Вы — проверяете границы дозволенного в зоне конфликта.

Модели послушно приняли позу. Получилась картинка, полная намеков на интимность и власть. Джисон смотрел на камеру над головой Миюн, она смотрела куда-то в сторону, ее пальцы лишь касались ткани его футболки. Это была сложная, выверенная ложь.

И снова, глядя на них через объектив, Тэхен увидел другое. Дистанцию. Не ту, что была между этими двумя телами. Ту, что была между ним и другим человеком у холодных ворот загородного дома. Те несколько шагов, что разделяли их, были наполнены не игрой и не намеками. Они были наполнены молчанием. Гулким, тяжелым, в котором висел весь абсурд их ситуации: ночной звонок о помощи, стремительная поездка, общий секрет, которым они теперь были связаны. Та близость была не о нарушении границ. Она была о признании их существования. О том, что можно стоять рядом с другим одиночеством и не пытаться его заполнить словами или прикосновениями. Просто… быть рядом. И в этом было больше подлинности, чем во всех этих выверенных позах.

— Да! Да! — кричал Давид. — Эта напряженность! Этот холодный огонь! Тэ, ты это чувствуешь?!

Тэхен нажал на спуск. Щелчок.

«Чувствую, — мысленно ответил он. — Чувствую, какая это все хрень».

Он чувствовал усталость. Чувствовал, как нарастает раздражение на этот цирк. И чувствовал странную, тянущую тяжесть где-то в районе груди — тяжесть от понимания, что где-то там, за пределами этой студии, в своем мире правил и дисциплины, существует человек, который однажды нарушил все свои правила ради него. И этот факт, грубый и неудобный, делал всю эту блестящую, продаваемую красоту вокруг невыносимо мелкой и фальшивой.

Тэхен отпил кофе, и горечь разлилась по рту, как жидкий свинец. Он сделал ещё несколько кадров — «нечаянное прикосновение рук», «взгляд через плечо», «бегство к окну». Каждый дубль требовал от него все большего напряжения. Он ловил ракурсы, поправлял свет через Минхо, давал короткие указания моделям, но делал это механически, будто его сознание плыло где-то в сантиметре над происходящим, наблюдая за всем со стороны.

— Идеально! — Давид был в экстазе. — Теперь кульминация! «Пакт». Джисон, ты поднимаешь ее. Миюн, ты полностью отдаешься, твое тело — это знак доверия, но лицо! Лицо остается закрытым, как крепость. Вы не счастливы! Вы — сдаетесь обстоятельствам!

Джисон, не моргнув глазом, легко, почти без усилий, подхватил Миюн на руки. Она обвила его шею, но ее поза была не расслабленной, а скорее архитектурной — выверенный изгиб спины, определенный угол наклона головы. Ее лицо, прижатое к его груди, оставалось каменным. Тэхен присел на корточки, чтобы снять снизу, усиливая драматизм. Видоискатель заполнился линиями их тел, тенью от софита, падавшей резким треугольником на стену. Красиво. Бесполезно.

Его палец нажал на спуск. Щелчок-щелчок-щелчок.

И вдруг, в тишине между звуками затвора, в голове прозвучал не голос, а фраза. Его собственная, вчерашняя, отправленная в пустоту: «Вытащите меня отсюда».

Он замер. Палец соскользнул с кнопки. Перед ним были два человека, изображавшие крайнюю степень драмы — «спасение», «перенос через руины». А он вспомнил самое настоящее, неотрепетированное спасение в своей жизни. Оно не выглядело эпичным. Оно выглядело так: черная машина, тихий голос в трубке, скрип ворот. Не было поднятия на руки. Была поездка в тишине. И это было в миллион раз мощнее всего, что происходило сейчас под этими яркими лампами.

— Тэхен! — раздался голос Соджон. Она смотрела на него с тревогой. — Ты в порядке? Выглядишь… оторванным.

— Да, — пробормотал он, снова поднимая камеру. Его голос звучал хрипло. — Просто… поймал себя на мысли.

— На какой? — Давид, подслушав, подскочил к нему, глаза горят. — На творческой? Насчет ракурса? Концепции?

Тэхен посмотрел на него поверх камеры.

— На мысли о том, что все это — полная хрень.

В студии на секунду воцарилась тишина. Давид замер с открытым ртом. Джисон медленно опустил Миюн на ноги. Минхо перестал крутить ручку на софите.

— Что… что ты сказал? — выдавил из себя Давид.

Тэхен выпрямился. Усталость, копившаяся весь день, внезапно кристаллизовалась во что-то острое и ясное.

— Я сказал, что это хрень. — Его голос стал тверже. — Мы пять часов изображаем «боль», «одиночество» и «вынужденную близость». Смотрим на двух самых красивых, самых пустых людей в городе и пытаемся выжать из них какую-то «подлинность». Ее тут нет. Ее никогда не было. Мы продаем упаковку для того, чего не существует.

— Тэхен, — предупредительно произнесла Соджон, но в ее глазах читалось не возмущение, а скорее удивление и любопытство.

— Это искусство! Это провокация! — взвился Давид. — Ты не понимаешь концепции!

— Понимаю, — холодно парировал Тэхен. — Концепция — продать джинсы. Все остальное — словесная шелуха. И я устал сегодня в нее играть.

Он опустил камеру, отстегнул ее от штатива и повесил на плечо. Движения были решительными.

— Сьемка окончена. Материала для вашего «бунта» у вас более чем достаточно.

Он повернулся и пошел к своему столу, оставляя за собой гробовую тишину.