Part 5. (1/2)

Воздух в оперативной комнате отдела по тяжким преступлениям был спертым и неподвижным, как в закупоренной банке. Пахло старым кофе из пластиковых стаканчиков, потом с непривычки работающих в тесном помещении людей и пылью от вентилятора, который гонял эту гремучую смесь по кругу. На стене висела карта пригородной зоны, утыканная цветными кнопками — красные для краж, синие для попыток, желтые для подозрительных сигналов.

Дело было противным, как осенняя слякоть. Суббота. Не громкое убийство с кровью и страстью, а серия чистых, почти стерильных краж со взломом в закрытых поселках для мажоров. Преступник действовал не как отчаянный громила, а как инженер. Он знал расписания охраны, обходил современные датчики, оставляя после себя лишь едва заметный след — сколотый кусочек пластика от рамы, микроскопическое волокно на заборе, идеально рассчитанное время отключения электричества на десять минут. Он не крал деньги или драгоценности. Он забирал специфичные, трудно продаваемые вещи: коллекционные часы, редкие книги в старых переплетах, дорогие фотообъективы. Это говорило не о нужде, а о вкусе. Или о знании рынка.

Чонгука, с его патологической способностью видеть системы, их слабые звенья и логические нестыковки, подключили к группе на третий день. Ему выдали стопку дел и доступ к базам. Он просидел над ними всю ночь, и к утру его блокнот был исписан не датами и именами, а схемами. Схемами патрулей, графиками смен сторожей, диаграммами временных окон. Он искал не человека — искал алгоритм. Шаблон в хаосе, который выдавал бы в преступнике не бандита, а аналитика. Бывшего военного? Уволенного из полиции? Сотрудника частной охранной фирмы, который слишком хорошо знал изнутри все протоколы?

На утреннем брифинге начальник группы, детектив Пак, хрипло спросил: «Ну, инспектор Чон? Есть продвижение?»

Чонгук поднял глаза от своих записей. Лицо его было бледным от усталости, но глаза горели холодным, сфокусированным светом.

— Он действует по рабочим дням, со вторника по четверг, — начал он ровным, лишенным эмоций голосом. — Временной промежуток — с 14:00 до 17:00. В это время в поселках минимальная активность: дети в школах, взрослые на работе, охрана совершает плановые объезды по одному и тому же маршруту с отклонением не более четырех минут. Он использует это окно. Он не взламывает сигнализации — он знает коды. Или знает, когда их временно отключают для планового техобслуживания, о котором жильцов извещают за три дня письмом в почтовый ящик. Доступ к такой информации имеют сотрудники управляющих компаний, служб безопасности и… полиция.

В комнате повисло тяжелое молчание.

— Вы предполагаете своего? — спросил Пак, понизив голос.

— Я предполагаю профессионала, — поправил его Чонгук. — С доступом к служебным базам данных или с возможностью этот доступ получить. Он не оставляет отпечатков, не попадает в камеры на въездах — он знает их слепые зоны. Это либо тщательная подготовка с наружным наблюдением в течение месяцев… либо инсайдерская информация.

Он откинулся на спинку стула, и в этот момент его взгляд, скользнув по запыленному окну, поймал свое отражение. Усталое лицо с темными кругами под глазами.

— Нам нужно сверить списки уволенных или отстраненных за последние два года из всех связанных структур, — продолжил он, заставляя голос звучать тверже. — И проверить, у кого из них… эстетические предпочтения совпадают с перечнем похищенных предметов.

Работа закипела с новой силой. Чонгук погрузился в цифры и отчеты, но призрачный образ не уходил. Он возникал в паузах между строчками, как назойливый шум в ушах. «Твой фотограф тоже будет». Смс Джунхека, приглашение на день рождения, пришедшее накануне, лежало в телефоне как неразорвавшаяся граната. Он не ответил сразу. Ответил только сейчас, в перерыве между звонками, коротким «Хорошо». Не потому что хотел. Потому что тактическая оценка ситуации показала: отсутствие будет хуже присутствия. Он должен контролировать поле. Даже если это поле — загородный пикник с шашлыками и гитарой.

Джунхек намеренно создавал контекст, в котором его отсутствие выглядело бы как оставление «своего» человека в потенциально хаотичной среде. Тактически неверно.

Ближе к вечеру уже смеркалось. Блики заката скользили по стеклу офисных зданий, окрашивая серый город в оттенки ржавчины и синяков. Чонгук закрыл папку с делом, поставил ее в строгую стопку с другими и потер переносицу. Скоро придется ехать в этот дом у озера. В зону хаоса, где единственной предсказуемой переменной должен был стать он сам.

И другая переменная, о которой он знал, но которую не мог до конца просчитать — Ким Тэхен. Переменная, которая уже сейчас, сидя в этой душной комнате, вызывала в его отлаженной системе сбой — не логический, а какой-то другой, тихий и настойчивый, как далёкий гул в крови, заглушаемый только работой.

Внезапно дверь в оперативную с шумом распахнулась. На пороге стоял Джунхек, но не тот бесшабашный, с улыбкой до ушей. Этот Джунхек был другим — сосредоточенным, с тенью усталости в уголках глаз, в руках он сжимал планшет.

— Нашел кое-что интересное, — сказал он, не здороваясь, подходя к столу Чонгука. — По твоему запросу. Уволенные за последние три года.

Чонгук молча подвинул стул, давая ему место. Все личное мгновенно отступило, сжалось в точку и было отложено в дальний ящик сознания. Сейчас главным был алгоритм, который нужно было взломать.

— Смотри, — Друг вывел на экран список. — Управляющие компании, частные охранные агентства, службы монтажа сигнализаций. Большинство — за прогулы, пьянку, мелкие хищения. Но вот один… — он ткнул пальцем в строчку. — Ли Минхо. Уволен из «Секьюрити Плюс» год назад. Причина — «нарушение конфиденциальности». Формально — слил данные клиентов конкурентам. Но ходят слухи, что он просто слишком увлекся «изучением» систем, которые устанавливал. Любитель головоломок и старых механизмов. В свободное время реставрирует антикварные часы.

Чонгук замер. Его взгляд стал острым, как лезвие.

— Есть фото?

— Есть из личного дела. — Джунхек щелкнул мышкой, и на экране появилось лицо мужчины лет сорока. Ничем не примечательное, интеллигентное, в очках с тонкой оправой. Взгляд не бегающий, а скорее… отстраненный. Созерцательный.

— Предпочтения? — не отрываясь от фото, спросил Чонгук.

— Коллекционирует старые справочники по инженерии и… камеры. Пленочные. Говорят, у него целая коллекция.

Связи хлопнули в голове Чонгука, как шестеренки в отлаженном механизме. Часы. Камеры. Книги. Доступ к схемам сигнализаций. Знание слепых зон. Тихий, незаметный, одержимый красотой ушедших эпох.

— Адрес? Текущее место работы?

— Адрес есть, старый. После увольнения съехал. Текущего места нет, числится как самозанятый — ремонт часов и фотоаппаратуры. — Джунхек усмехнулся без юмора. — Идеальное алиби. Разъезжает по клиентам, смотрит на их дома изнутри.

Чонгук медленно кивнул. Картина складывалась. Не окончательно, но уже была видна рама.

— Нужна круглосуточная слежка по старому адресу и проверка всех его известных клиентов за последний год. Особенно — в тех поселках. И… — он запнулся, поймав себя на мысли, которая родилась из личного, а не служебного опыта. — Проверьте, не предлагал ли он кому-то из жертв незадолго до кражи «профилактический осмотр» систем или ремонт техники. Он не мог удержаться. Ему нужно было не только украсть, но и… полюбоваться.

Джунхек посмотрел на него с нескрываемым интересом.

— Глубокая проработка. Чувствуется личный интерес к психотипу.

— Это стандартный анализ мотивации при кражах со знанием дела, — сухо парировал Чонгук, отводя взгляд. Личный интерес здесь был ни при чем. Во всяком случае, он так себе внушал.

— Конечно, конечно, стандартный, — протянул Джунхек, и в его голосе снова зазвенела знакомая ехидна. Он встал, похлопал Чонгука по плечу. — Ладно, герой, займусь. А ты… не забудь, куда тебе сегодня к восемнадцати ноль-ноль. Я уверен, ты уже в предвкушении.

Он ушел, оставив Чонгука наедине с тихим гулом компьютеров и новой, назойливой мыслью. В предвкушении. Что это вообще значило? Предвкушения чего? Шумной вечеринки? Или… чего-то еще? Чонгук отогнал эту ветку размышлений как непродуктивную.

Когда он уже вышел из здания, вечерний воздух показался ему обжигающе свежим после спертой атмосферы оперативной. Он сел в машину, но не завел мотор сразу. Несколько минут сидел в тишине, глядя на потухающее небо, где зажигались первые звезды-огни города. В голове, как заевшая пластинка, крутился вывод из его же анализа: «…эстетические предпочтения совпадают с перечнем похищенных предметов». Эстетика. Он всю жизнь боролся с хаосом, а здесь вор оказался ценителем красоты. Ирония была горькой и утомительной. Красота, которую заперли в сейфах, чтобы ею обладать, а не чувствовать.

Он вздохнул, завел двигатель и поехал по навигатору. Дорога вела прочь от города, от давящего бетона к темным силуэтам холмов. С каждым километром городской гул отступал, сменяясь тишиной, нарушаемой только шумом мотора и редким встречным светом фар.

Он ехал не на отдых. Он ехал на следующую точку контроля. Просто контрольная точка на этот раз пахла дымом костра, сыростью и ожидала от него «отсутствия формы». И присутствия другой переменной, которая, против всех его правил, становилась для него постоянной величиной в этом стремительно меняющемся уравнении.

Где-то в другом конце города, собирая гитару и раздумывая, брать ли теплую куртку, Тэхен и понятия не имел, что его уже мысленно внесли в уравнение как «константу Х».

И что человек, производящий эти вычисления, сейчас едет навстречу не только шумной вечеринке, но и очередной, самой сложной на сегодня проверке — проверке самого себя.

***

Тэхен метался по квартире, которая в этот субботний день казалась ему особенно тесной и неуютной. Солнечный луч, так игриво утром улегшийся на полу, теперь резал глаза.

Воздух стоял неподвижный, наполненный пылью и остатками вчерашней пиццы. Беспорядок, который обычно его успокаивал, сегодня раздражал. Он не мог найти чистые носки. Пакетик чая упал за холодильник, и он оставил его там, плюнув на все.

«Будут свои парочка коллег, мои друзья, выпивка, мясо», — как эхо, звучало в голове голосовое Джунхека.

Свои. Копы. Тэхен представил себе круг стриженых затылков, оценивающих взгляды, шутки про паленые дела и начальство. Он почувствовал себя так, будто собирается не на день рождения, а на допрос в качестве нежелательного свидетеля.

Он открыл шкаф и уставился на его содержимое. Вся его одежда была либо рабочей-удобной, либо вызывающе яркой. Ничего «нейтрально-расслабленного». Он с отвращением потянулся к простой черной водолазке, но рука замерла. Черное. Как у него. Слишком нарочито, слишком похоже на попытку влиться. Он с силой захлопнул дверцу и в итоге натянул старый темно-бордовый свитер. Он решил не думать.

Гитара. Вот его спасательный круг. Он провел пальцами по гладкому дереву чехла.

Инструмент давал ему роль, оправдание для присутствия. «Я не просто чужак, я тот парень с гитарой». Это было лучше, чем «тот странный фотограф».

Но под слоем этой социальной тревоги клокотало нечто другое, более глубокое и тревожное. Ожидание. Оно было сродни тому чувству, когда ты ждешь проявки пленки, зная, что там может быть шедевр, а может — полный брак. Он ждал не вечеринки. Он ждал возможности. Возможности увидеть.

Увидеть Чонгука вне.

Вне каменных стен управления, вне строгого костюма, вне роли инспектора. Увидеть его среди людей, в свете костра, возможно, с бокалом в руке, хоть в это и верилось с трудом. Увидеть, как он говорит с друзьями, как смеется, как отводит взгляд, уставший. Увидеть трещины. Увидеть человека за крепостью. Или… убедиться, что крепость непроницаема даже здесь. Оба варианта пугали. Первый — потому что открывал дверь в запретную зону. Второй — потому что означал окончательный тупик.

Он поймал себя на том, что уже час прокручивает в голове их переписку и два последних факта, которые висели в его сознании, как неразобранные пазлы.

Факт первый: Сухое, машинное сообщение Чонгука: «Понимание меняет перспективу. Теперь у вас есть более точные данные для оценки ситуации.» Что это было? Констатация? Шлагбаум, закрывающий дорогу? Или… наоборот, предоставление ему, Тэхену, выбора — теперь ты знаешь, решай, идти дальше или нет. Он так и не нашел, что ответить. И не получил ничего больше.

Факт второй, тяжелый и объемный: Откровение Джунхека в кафе. История о пожаре, который потушили цементом. О крепости, построенной на руинах. «Раны, Тэхен. Глубокие, старые, аккуратно зашитые.»

Эти два факта сталкивались в его голове, создавая тревожный диссонанс. Первый — холодный, абстрактный, как схема. Второй — горячий, живой, болезненный. Как совместить карту крепости с историей боли, которая ее породила? Он не знал. И эта незнайка сводила с ума.

Он вздохнул, поймал свое отражение в темном экране телевизора. Выглядел он, как загнанный олень.

— Ты идиот, — сказал он своему отражению вслух. — Ты пытаешься расшифровать молчание.

Именно. Молчание. Вот что стояло между ним и Чонгуком с того последнего сообщения. Громкое, плотное, наполненное смыслом молчание. Оно было страшнее любой отповеди. Потому что в нем было все: и признание, и предупреждение, и вопрос…

Улица встретила его предвечерней прохладой и суетой субботнего дня. Он вызвал такси через приложение, указал адрес — длинную строку с названием района и номером участка у озера, которую прислал Джунхек. «Ожидание: 7 минут». Эти семь минут он простоял, прислонившись к стене своего дома, глядя, как по улице проносятся машины, как люди спешат по своим делам. Он чувствовал себя незримым, как будто его уже нет здесь, в этой точке. Он уже был в пути — не физически, а ментально, и этот разрыв между телом и мыслями вызывал легкое головокружение.

Машина подъехала, белый седан. Тэхен сел на заднее сиденье, бросил гитару рядом.

— Далеко едем? — спросил водитель, пожилой мужчина с усталым лицом.

— За город. К озеру.

— А, отдыхать. Молодежь там теперь любит, — пробормотал водитель, трогаясь с места.

Тэхен не стал объяснять, что это не совсем отдых. Он прижался лбом к холодному стеклу и смотрел, как городские пейзажи сменялись сначала спальными районами, затем промзонами с высокими заборами, а потом и вовсе начались поля и перелески. С каждой минутой бетонный панцирь города осыпался, обнажая другую реальность — просторную, пахнувшую свободой и… одиночеством.

Он закрыл глаза, но внутри было не темно. Внутри стояла картинка с низким разрешением: силуэт у камина, профиль, освещенный пламенем. Или, наоборот, пустой стул. Два варианта будущего, и оба казались одинаково правдоподобными и одинаково пугающими.

— Вы там, молодой человек, не простудитесь, у окна-то холодно, — раздался голос водителя.

Тэхен оторвался от стекла, на лбу осталось холодное, влажное пятно.

— Все нормально, спасибо.

Он достал телефон. Экран был чист. Ни уведомлений, ни сообщений. Он открыл диалог с Чонгуком. Последнее сообщение все так же висело тяжелым, нерасшифрованным камнем. Он пролистал вверх. Их переписка была короткой и абсурдной: случайное голосовое, сухой ответ, обмен репликами о сигаретах и привычках, и — тишина. А потом — рассказ Джунхека, который положил на эти сухие строчки толстый, кровавый пласт истории. Теперь каждое слово в этой переписке читалось иначе. «Иногда — единственно возможная.» О чем он думал, когда писал это? О сигарете? Или о чем-то еще, гораздо более важном?

— Поворот вот тут будет, на грунтовку, — сказал водитель, и машина мягко съехала с асфальта, заскользив по ухабам.

Сердце Тэхена ушло в пятки. Приближение было физическим. Деревья сгущались по сторонам дороги, в просветах мелькала свинцовая гладь воды. В воздух ворвался запах — сырой земли, хвои, холодной воды. Чужой запах.

— Вон, кажется, ваш дом, — водитель показал пальцем в лобовое стекло.

Впереди, в разрыве деревьев, стоял большой деревянный дом. Из труб валил дым, в окнах горел свет, слышна была приглушенная музыка. И на крыльце, освещенный светом из приоткрытой двери, стоял инспектор Чон.

Тэхен замер. Мир сузился до этой точки. До силуэта в черном свитере, до поднятой ко рту руки с сигаретой, до неподвижной, словно вырезанной из темноты, фигуры.

Стоп-кадр.

Водитель что-то сказал про сумму. Тэхен машинально расплатился картой, его пальцы действовали сами по себе. Он взял гитару, открыл дверь. Холодный воздух ударил в лицо, заставив вздрогнуть.

Он сделал шаг. Еще один. Его ноги несли его по тропинке к дому, к свету, к этой неподвижной фигуре, которая сейчас медленно поворачивала голову.

Звуки ворвались обратно: смех из распахнутой двери, гитарный перебор какой-то поп-песни, хлопок открывающейся банки. Но Тэхен слышал все это как будто из-за толстого стекла. Все его внимание было приковано к человеку на крыльце.

Звуки ворвались обратно: смех из распахнутой двери, гитарный перебор, хлопок банки. Но Тэхен слышал все это будто издалека. Все его внимание было приковано к человеку на крыльце.

Чонгук стоял, прислонившись к косяку, и курил. В простом черном свитере и джинсах он выглядел… обычным. Не инспектором. Мужчиной, который вышел перекурить на свежий воздух. Он повернул голову, заметив движение, и их взгляды встретились.

На его лице не было ни шока, ни удивления. Было спокойное, почти ленивое принятие факта. Да, ты здесь. Как и ожидалось.

Он сделал последнюю затяжку, раздавил окурок о перила и смотрел на Тэхена, пока тот, словно на луну, медленно приближался по тропинке.

Тэхен подошел к самому крыльцу. Сердце колотилось где-то в горле.

— Инспектор Чон, — выдохнул он. — Я… не знал, что вы будете.

Чонгук медленно кивнул. В его взгляде мелькнуло что-то — не насмешка, а скорее легкое, усталое понимание.

— Я знал, — сказал он просто. Голос был ровным, чуть хрипловатым от сигареты. — Джунхек написал.

Три слова. «Я знал. Джунхек написал.»

Они ударили Тэхена с новой силой. Значит, Чонгук ехал сюда, зная, что они встретятся. И ничего не сказал. Не отменил. Не предупредил. Просто… приехал.

— А мне он не сказал, — пробормотал Тэхен, чувствуя, как жар разливается по щекам. Он снова чувствовал себя ланью, загнанной в угол. Его подставили. И Чонгук об этом знал.

Чонгук смотрел на него, и в его черных глазах, казалось, что-то шевельнулось. Не сочувствие. Скорее… оценка. Оценка степени его замешательства.

— Он любит такие шутки, — произнес Чонгук наконец. Он говорил медленно, будто обдумывая каждое слово. — Не обращайте внимания. Здесь, в общем-то, нормальные люди. Шумные, но нормальные.

Он откинулся плечом от косяка, как бы приглашая Тэхена войти.

— Холодно уже. Идите внутрь. Там хотя бы тепло.

Это не было тактическим советом. Это было простым, бытовым предложением. «Идите внутрь, замерзнете». И в этой простоте было что-то невероятно обнадеживающее. Чонгук не строил планы выживания. Он просто констатировал, что на улице холодно, а в доме — нет.

Тэхен кивнул, не в силах вымолвить ничего умнее. Он сделал шаг на крыльцо, и в этот момент дверь с шумом распахнулась, выпустив на них волну тепла, смеха и музыки.

— Опа! Наш полярный медведь нашел себе компанию, — заголосил Джунхек, уже изрядно веселый, с банкой пива в руке. — Не стойте тут, проходите. Мясо скоро будет.

Он хлопнул Тэхена по спине и потянул его внутрь, энергично жестя Чонгуку следовать.

Чонгук вздохнул — тихий, почти неслышный звук — и нехотя оторвался от перил, шагнув за ними в свет и шум.

***

Войдя в дом, Чонгук сделал то, что делал инстинктивно последние пять лет — нашел точку с лучшим обзором. Угол у большого каменного камина, еще не растопленного. Отсюда он видел и гостиную, и кухню, и лестницу наверх. Он повесил куртку на спинку ближайшего стула, не снимая часов, и занял позицию, прислонившись плечом к прохладному камню.

Но сегодня это не было занятием боевого поста. Это было просто поиском тихого места в шумной комнате. Он взял со стола стакан, налил себе воды из кувшина. Пиво, вино, крепкий алкоголь — все это обходило его стороной. Он ловил кивающие взгляды коллег — Кана и еще пары человек. Они смотрели на него с немым вопросом: «Что ты здесь делаешь?» Он отвечал коротким кивком. Ничего не делаю. Просто здесь.

И он действительно был просто здесь. Когда Джунхек, красный и потный, потащил к камину охапку дров и стал неумело колоть их у каменного основания, Чонгук молча взял у него из рук топорик. Три точных, экономных удара — поленья аккуратно разлетелись на нужные щепки. Он сложил их в корзину, вернул топорик на место и снова прислонился к стене, как будто ничего не произошло. Помощь без комментариев. Устранение помехи.

Позже он заметил, что скатерть на столе съезжает, увлекая за собой тарелку с овощами. Чонгук подошел, поправил ее, поставил тарелку на место. Девушка, пытавшаяся донести тяжелую кастрюлю до раковины, с облегчением отдала ее ему, когда он молча протянул руки. Он вымыл ее, поставил на сушилку, вытер руки.

Это были не жесты слуги. Это были действия человека, для которого бардак и неэффективность — такой же раздражитель, как скрип несмазанной двери. Он устранял их автоматически, чтобы они не мешали ему просто быть.

И затем, когда шум достиг пика, а разговоры слились в единый гул, он сделал два жеста, которые Тэхен, замерший у книжного шкафа с банкой теплого пива, поймал и запомнил навсегда. Чонгук снял часы. Простые, стальные, на кожаном ремешке. Он положил их на деревянную полку камина, рядом с фигуркой резного медвежонка. Потом, будто вспомнив что-то, провел пальцами у горла, нащупал верхнюю пуговицу свитера и расстегнул ее. Всего одну. Никакой театральности. Просто — стало жарко. Или, может, просто — можно.

Тэхен наблюдал, и его собственное напряжение, вызванное чужой средой, начало понемногу таять, растворяясь в этом странном спокойствии, которое излучал Чонгук. Он не был душой компании. Он был ее тихой осью. И люди, кажется, начали это чувствовать. К нему не лезли с дурацкими тостами. Не пытались втянуть в пьяные споры. К нему подходили, коротко говорили о чем-то, получали лаконичный ответ или кивок и отходили, будто получив благословение на продолжение веселья.

Ситуация изменилась, когда к Тэхену подвалил Минсок. Один из знакомых Джунхека.

— О, гитарист! — голос его был громким и сладким от выпитого. — Слушай, мне для инсты надо пару кадров сделать. Ты же профи! Давай, щелкни меня у камина, с бокалом, ну, чтобы атмосферно! Я тебе потом хэштеги поставлю, тебе же пиар.

Тэхен замялся, чувствуя, как на него смотрят.

— Я… я сегодня не работаю, просто отдыхаю.

— Да брось! Я заплачу! Или Джунхек заплатит! — Минсок засмеялся, считая это гениальной шуткой, и положил руку Тэхену на плечо.

Тэхен уже открыл рот, чтобы сказать что-то резкое, но голос раздался не от него. Спокойный, ровный, без повышения тона, он прорезал шум, как лезвие.

— Минсок.

Оба обернулись. Чонгук не сдвинулся с места у камина. Он просто смотрел на них. Не сердито. Скучно.

— Оставь его. Он в гостях. Хочешь снимок — телефон в руки и сфотографируй еду. Она хотя бы получится.

В словах не было ни капли агрессии. Только усталая констатация очевидного. Минсок заморгал, его пьяная уверенность сползла с лица, как маска. Рука с плеча Тэхена убралась сама собой.

— Да я же… я просто пошутил…

— Плохая шутка, — парировал Чонгук, уже отводя взгляд, как будто тема исчерпана. — Иди лучше выпей воды. Прежде чем снимать что-то для инсты.

Минсок пробормотал что-то невнятное и ретировался. Чонгук не посмотрел на Тэхена. Он просто вернулся к созерцанию комнаты, как будто только что отогнал назойливую муху. Не защитил. Пресек глупость. И для Тэхена, который ненавидел такие ситуации всей душой, это было важнее любой рыцарской защиты.

Позже, когда компания переместилась к костру на берегу, Тэхен сидел на пне, грея руки. Чонгук стоял в паре метров дальше, в тени, курил, глядя на отражение огня в черноте воды. Между ними — несколько шагов и мерцающая стена тепла и света.

Тэхен подслушал разговор. К Чонгуку подошел, судя по всему, его коллега по работе. Мужчина был с мокрыми висками и он что-то тихо говорил, жестикулировал.

Чонгук слушал, курил, кивал.

— …спасибо, правда, — донесся обрывок. — Я думал, вы меня там…