Часть 1. Тень минувшего (1/2)

«Оказалось, эволюция сыграла с нами злую шутку. Мы потратили тысячелетия, чтобы обезопасить себя от вселенной, а она просто ждала, пока мы станем достаточно умны, чтобы в полной мере осознать своё ничтожество. Наши импланты — лишь высокотехнологичные ошейники для домашнего питомца, которого впервые выпустили в дикий лес».

ГЛАВА I

На далеком Окраинном мире<span class="footnote" id="fn_34853514_0"></span>, в эпоху 5513-го года, время остановилось, чтобы напомнить о возрождении надежды и стойкости людского духа. Отношения между различными фракциями и независимыми колониями, рожденными из смелых космических беженцев, расцвели в гармонии и созидании. Вместо того, чтобы оставаться лишь местом опасностей, войн и беззакония, этот мир превращался в оазис прогресса и свободы, где экономика пульсировала жизнью, а торговля разливалась рекой возможностей.

Города, подобно шедеврам художественного мастерства, быстро возводились из кристаллических призм и металлов, отражая свет далекого солнца. Каждый поселок был уникален, пропитан амбициями и мечтами тех, кто в них жил. Многие прибыли странным образом: кто-то вырвался из цепей работорговли, другие оставили за собой руины поселений, разрушенных механоидами<span class="footnote" id="fn_34853514_1"></span>, а иногда новоселы таинственным способом, словно падающие звезды, предвещающие новую жизнь, спускались с небес в аварийных капсулах спасения. Из этих поселений вырастали протогосударства с собственной экономикой, законами, патрулируемыми торговыми путями и дисциплинированными армиями, одетыми в униформу, сшитую с гордостью. Их солдаты охраняли не только склады, но и будущее. И весь этот Окраинный мир, это гигантское суровое полотно, начинало заполняться островками спокойного, упорного света.

Но тьма не сдавалась. В этой гармоничной симфонии диссонансом звучала яростная музыка диких пиратов. Для них стабильность была клеткой, а закон — оскорблением. Их звезды зажигались в ослепительных вспышках плазменных зарядов и рёве гранатомётов. Философия их была проста: чем пышнее расцветает цивилизация, тем сочнее её плоды для сбора. Они проносились по поселениям как ураган, не оставляя после себя ничего, кроме пепла. Наглость пиратов, их абсолютное бесстрашие превращались в бесконечное, ничем не ограниченное мародёрство, простирающееся за пределы морали. Они не щадили ничьего страдания, сметая всё на своём пути, будто стихия, которая не прощает слабых. В их жажде власти и наживы пиратам было безразлично, что стояло за стенами надежд и мечтаний, ведь многие из тех, кто пережил разрушительную ядерную войну, внезапно нахлынувшую в зелёном аду пламени, оставили за спиной родных и друзей, чтобы выжить. Они бежали от катастрофы, от обломков прошлого, бросая всё, порой даже свою совесть, в погоне за очередной попыткой выживания в этом неизменно жестоком мире. Пираты, возомнив себя богами хаоса, преследовали лишь свою выгоду, не размышляя о миллионах разбитых судеб, не щадя ни одного неповинного. Их разъярённо жгущие опасные шаги оставляли за собой кровавый след в истории Окраинного мира уже не одно столетие.

Одними из тех, кто навсегда изменил судьбу планеты, были мусорщики — категория пиратов, чьи имена звучат как шорох гнилых листьев в тени заброшенных свалок. Ксенораса этих сморщенных существ, покрытые пылью и сажей, привыкла к дымке серого неба и запаху гниения, являясь порождением самой глубины разрушенного мира. Их тела практически невосприимчивы к болезням, а разум — к страху или усталости. Генетически зависимые от стимулирующих наркотиков, они жадно поглощали их, словно сладости, наполняя свои жизни иллюзией бесконечной силы и блаженства. Мусорщики заселяли свалки и руины, превращая оставленные чужие города в свои логова, нападая на поселения в поисках долгожданного белого порошка «психина»<span class="footnote" id="fn_34853514_2"></span>. Агрессивные и безжалостные, они не боялись токсичных заражений или ядовитых веществ, ведь их организм был выстроен особым образом, что позволяло им принимать в себя столько наркотиков, сколько захотят, не опасаясь смерти. Необычный генетически измененный метаболизм превращал их в живые оружия, устойчивых к любой биологической атаке. Долгое воздержание от психина неминуемо приводило к смерти, ведь именно так создала их генетическая природа, делая их молчаливым напоминанием о преступлениях человека против природы самой жизни. Мусорщики селились в руинах, превращая развалины чужих городов в свои зловонные ульи, откуда совершали набеги в поисках драгоценного порошка. Они были слепыми орудиями своей зависимости, пока не произошло нечто невозможное. Помимо грабежа или засад, они начали анализировать и изобретать. Их, казалось, коллективный разум, сплетённый в подземных норах из проводов и украденных данных-ядер, стал мегамозгом, жадно впитывающим знания. Они взламывали защищённые каналы Империи, похищали их чертежи, разбирали до винтика трофейное высокотехнологичное оружие и не просто копировали его, а улучшали, приспосабливая к своей чудовищной эстетике. Из диких зверей они превратились в стратегов, из мародёров в техно-шаманов, чья мощь начала бросать вызов самим имперским легионам. Там, где должна была быть лишь пыль и забвение, они воздвигли свою цитадель из обломков и безумия, став тёмным зеркалом прогресса, напоминанием о том, что на Окраине даже самая тёмная глубина может породить свою пугающую форму света.

Империя, наследница сверкающего мира Софиамунда, долгое время была неприступной скалой в бурлящем море Окраинного мира. Её корабли бороздили небо, как плавучие замки. Их аристократы, облаченные в мантии с голографической вышивкой, говорили на языке, усыпанном титулами и архаичными оборотами. Их сила основывалась не только на технологиях, уцелевших после «Великого Исхода», но и на несокрушимой вере в свой порядок, кодекс и своё превосходство. Они торговали лишь с теми, кто был удостоен королевской милости, считая всех остальных временным недоразумением на лике планеты.

Но теперь эта скала дала трещину. Непобедимость, казавшаяся вечной, оказалась мифом. Столетия назад они бежали от катастрофы, бросив свой сияющий мир. Теперь же тень поражения настигла их и на этой планете. И отбрасывали эту тень те, кого имперские легионеры с презрением называли «грязевые кроты» — мусорщики.

Их война, вспыхнувшая в 5503-м и бушевавшая шесть долгих лет, стала водоразделом эпох. Она завершилась катаклизмом, изменившим лик планеты. Некогда цветущие южные равнины теперь представляли собой выжженный ядерным гневом пейзаж. Земля спеклась в чёрное и стекловидное крошево, испещрённое кратерами, наполненными дождевой водой цвета ржавчины. Воздух над этим морем пепла и токсинов дрожал от жары, источая смертельный запах распада. Среди этого запустения, как разбитые кости гигантов, торчали остовы гниющих деревьев. Их обугленные скелеты, покрытые странными радиоактивными наростами, тянулись к небу, вечно затянутому жёлто-зелёной пеленой. Солнце, пробиваясь сквозь эту мглу, отбрасывало искажённые тени, напоминавшие о мгновении, когда жизнь была испарена вспышкой ярче тысячи солнц. В тишине, прерываемой лишь шелестом мутировавших насекомых и потрескиванием фонящей радиации, звучала печальная симфония конца.

Весь Окраинный мир содрогнулся и объединился перед лицом этой угрозы. Города-государства, вечно враждовавшие друг с другом, забыли распри. Торговые лиги направили свои ресурсы на борьбу. Отшельники и охотники за реликвиями вышли из тени. Это была первая по-настоящему планетарная война, где битва велась не только на полях, но и в информационных сетях, в подземных бункерах, в лабораториях, где пытались найти противоядие от нового ужаса.

И победили в ней мусорщики.

Их гений, подпитываемый отчаянной жаждой и извращённой связью с отравленной землёй, оказался страшнее имперской дисциплины. Они украли чертежи Империи, затем переварили их, сплавили со своей чудовищной интуицией и дарами мутировавшей биологии. То, что у имперцев было громоздким генератором, у мусорщиков стало компактной, шипящей сферой нестабильной энергии. Их сваренная из обломков и пропитанная радиоактивными смолами броня игнорировала лучи имперских бластеров. А самое страшное оружие с ядерными зарядами было не просто скопировано, а улучшено. Их ксенораса, рождённая в ядовитых недрах, черпала силу из самой радиации. Там, где обычный солдат погибал от лучевой болезни, мусорщик мужал, его напитанные смертоносными частицами клетки начинали флуоресцировать зловещим внутренним светом. Создание бомб для них было актом творения, и каждый грибовидный столб, вздымающийся к грязному небу, расширял границы их родной стихии, превращая новые земли в благодатную, смертоносную пустошь, где могли процветать только они. На руинах юга, среди руин имперских цитаделей и оплавленных лесов, мусорщики воздвигли свои алтари из фонящего металла и светящихся отходов. Они стали творцами новой географии, архитекторами радиоактивной эпохи, где их врождённый иммунитет стал величайшим оружием, а сама смерть — союзником и почвой для будущего роста. Империя, некогда бежавшая от одного апокалипсиса, теперь в ужасе наблюдала, как на этом мире рождается другой, и творцами его были те, кого она считала не более чем отбросами.

Технологическое превосходство Империи было абсолютным. В её арсенале были нейросканеры, способные выуживать воспоминания из подсознания, и капельные инъекторы, растягивающие секунду боли в субъективную вечность. Импланты «Истины» внедрялись в мозговой ствол, подавляя волю и заставляя язык говорить против желания сердца. Но против мусорщиков эта сверхъестественная механика разбивалась, как волна о черную скалу. За все шесть лет войны ни один мусорщик не проронил ни слова. Плененные встречали взгляд допрашивающих пустотой, лишенной даже презрения. Импланты «Истины» натыкались на биологический барьер — перестроенную нервную систему, где центры страха и боли были переназначены или просто выжжены неизвестной технологией. Когда сканеры все же начинали пробивать эту защиту, пленник успевал совершить последнее действие: резким движением разбить голову о стальную балку или откусить себе язык. Они носили «пояс смертника» — устройства, начиненные шрапнелью и химическим нервно-паралитическим агентом, срабатывавшие от остановки сердца или по радиосигналу. Видя это, даже самые безжалостные имперские капитаны начинали сомневаться: стоит ли ценная информация риска потерять трех бойцов, которые погибнут, пытаясь пленить смертника на поле боя? Псионики Империи, чьи способности могли усмирить бушующую толпу или вызвать кататонический ужас у целого взвода, впадали в ступор. Их тончайшие пси-импульсы, проникающие в разум, натыкались на пустоту. Не на защиту, а на отсутствие того, что можно было бы атаковать. Сознание мусорщика напоминало заброшенный бункер: тёмный, фонирующий шумом нечеловеческой воли, но лишённый узнаваемых образов, эмоций или внутреннего диалога. Казалось, их коллективный разум, их «мегамозг», вырастил у каждого индивидуального носителя психический иммунитет — абсолютную глухоту к внешнему влиянию. Эта непроницаемость, возможно, рожденная в котле мутации и зависимости, вызывала у имперских офицеров нечто худшее, чем страх: леденящую зависть. Такую волю нельзя было купить, создать или воспитать. Её можно было уродить только в отравленном аду.

Падение Империи, как и любая трагедия могущественной державы, было порождено не одним событием, а цепочкой ошибок, каждая из которых усугублялась и тянула за собой череду разрушений. Главной и роковой ошибкой стала измена. В центре этого трагического распада стояла женщина-командир, чьим стратегическим умом и лидерством держалась вся военная мощь Империи. Ее сердце и мозг являлись небесным маяком и освещали путь армии, не допуская хаоса до тех пор, пока неожиданно она сама не покинула свой пост. Этот акт стал крушением незыблемой опоры, разрывом в живом организме имперской обороны. Ее исчезновение стало раной, которая кровоточила медленно и мучительно, высасывая из системы жизненные силы, оставляя её уязвимой и бесформенной. Эта женщина занимала самый высокий пост в сословии «Военных», она знала все тайны: включая слабости врагов и союзников, секреты технологических достижений и до их стратегических планов. Ее талант укреплял всю имперскую систему обороны планеты, а тысячи солдат, офицеров и генералов, многие из которых обладали мощными пси-способностями, были подчинены её воле. Они могли разрушать и созидать в одно мгновение, опираясь лишь на мудрость своего командира.

Но без её руководства имперская армия превратилась в смутное море хаоса, словно корабль без руля, рвущийся по шторму. Стратегическая путаница, вызванная необъяснимым исчезновением командующей, породила бремя дезорганизации и неспособность адекватно реагировать на угрозы. В это время мусорщики, наращивая свою технологическую мощь, пламенем яростного пожара жадно забирали у Империи последний шанс на спасение. В итоге, вместо того чтобы восстановить былую мощь и возродить тот мир, из которого империя когда-то бежала, из руин их собственных городов и аванпостов вырос пепел, являясь свидетельством того, что даже самые могущественные титаны могут пасть под ударами собственных ошибок. Их падение стало печальным напоминанием о том, что даже сильные рушатся, когда теряют свою внутреннюю опору и предают самих себя.

Теперь гигантские корабли-города Империи, её последние ковчеги, висят на низкой орбите. Они более не парят, а лишь медленно дрейфуют над планетой-могилой, над вечным пожаром южных равнин и ядерной зимой, окутавшей остальной мир. Их сияющие шпили отражают багровое зарево руин внизу. Они стали самодостаточными тюрьмами, металлическими мирами, где придворные интриги теперь ведутся у края гидропонных плантаций, а последние ресурсы тратятся на поддержание искусственного солнца в центральном атриуме. Иногда с них спускаются челноки для отчаянной разведки. Но они возвращаются пустыми, их корпуса покрыты кислотными пятнами и радиоактивной пылью. Планета мертва для них. И так они плывут, эти величественные призраки Софиамунды, по черному океану космоса. Не вперед к новым мирам, а по кругу, вокруг своей погибшей мечты. Немая орбитальная эпитафия империи, которая пала не от меча врага, а от тишины собственного командира и непроницаемого молчания тех, кого она считала недочеловеками.

Не счесть, сколько душ испарилось в ослепительной вспышке. Каждый взрыв был миниатюрным солнцем, рождающим смерть. Они выжигали континенты, превращая леса в угольные рисунки на стекловидной земле, а города в силуэты теней, отпечатанные на камне. Радиация, словно ядовитый корень, проникала в почву, воду, саму ткань экосистемы. Там, где когда-то шумела жизнь, теперь царила тишина, нарушаемая лишь скрипом мутировавших ветвей да щелчками счётчика Гейгера. Около семидесяти процентов поверхности планеты стало непригодным для обычной жизни — памятником ядерному безумию в масштабах геологической эпохи. И среди этих бескрайних, фонирующих пустошей бесследно растворились сами творцы апокалипсиса — мусорщики. Как будто, выполнив свою миссию уничтожения Империи, они ушли в тень порождённого ими же ада, став его неотъемлемой частью. Их опорные пункты опустели, оставшись лишь грудами странного, покрытого наростами металла, который не брала даже радиационная коррозия.

Великое переселение устремилось на север. Относительно чистые северные широты стали последним прибежищем для выживших. Мусорщики, по неясной логике или стратегическому расчёту, почти не трогали север. Для немодифицированных генетикой людей — тех самых учёных, инженеров и перебежчиков, чьи знания и предательство помогли мусорщикам одержать верх, — этот север стал своеобразной «почётной ссылкой». Их поселили там, предоставив самим себе, как бы говоря: «Выживайте. Вы ещё можете пригодиться». Они были живым резервом, странным симбиозом, связью между погибшей цивилизацией и новой, чудовищной силой, ушедшей в тень. Среди выживших ходили леденящие душу рассказы о фигурах в потрёпанной имперской или нейтральной одежде, с пустым, отсутствующим взглядом. Бывшие имперские гвардейцы, солдаты, учёные и торговцы. Их находили бродящими по пустошам или уже внедрившимися в молодые северные общины. Они не помнили своего прошлого, их воля была сломана и перепрограммирована методами, непонятными даже бывшим имперским псионикам.

Четыре года тишины, за которые ядерная зима начала слабеть, и люди впервые за долгое время увидели настоящее голубое небо без обязательной фильтрации противогаза. Северяне не пали духом. Используя уцелевшие знания и технологии, они разработали систему электростатических полей — гигантские, тихо гудящие решётки, которые, как магнит, притягивали и осаждали радиоактивную пыль из атмосферы. Шаг за шагом они отвоёвывали у смерти клочки чистой земли. Их города, построенные из местного камня и переплавленного металла, росли не как имперские хрустальные дворцы, а как суровые крепости жизни, где царили свои законы, рождённые не аристократическими кодексами, а жестоким опытом утраты. Здесь ценился практический ум, упорство и верность своей общине. Юг же оставался запретной зоной, гигантской болящей раной на теле планеты. Мощные остаточные излучения и электромагнитные аномалии сводили на нет работу очистных полей, делая любые экспедиции туда крайне рискованными. Юг стал мифом, проклятым местом, где, по слухам, всё ещё бродят мутанты и таинственные «чистильщики» — возможно, последние из мусорщиков, возможно, нечто новое.

Мусорщики стали легендой, страшной сказкой для устрашения детей. Но в тишине ночи, когда ветер с юга приносил едва уловимый металлический привкус, каждый житель северных городов непроизвольно вздрагивал. Страх проник в кровь и кости, стал частью коллективной памяти. И всё же жизнь брала своё. На севере, в объятиях холода и под чистым, отвоёванным небом, заново рождалась цивилизация. Не имперская, не технократическая утопия, а цивилизация выживших, полная неистребимой надежды. Они нашли свой рассвет в упорном труде по очищению родной земли. Каждый выращенный колос, каждый ребёнок, родившийся без генетических отклонений, уже был для них величайшей победой. Они стали цветами, проросшими сквозь пепел, доказывая, что даже после самого страшного огня земля может дать новые ростки. Но они никогда не забывали, что юг, окутанный тишиной и излучением, всё ещё хранит тайну и, возможно, спящую угрозу.

***

Среди безмолвных просторов тайги, где вековые сосны гнули свои спины под тяжёлыми белыми одеялами, сиял необычный оазис. Он был подобен единственной тёплой искре, затерявшейся в ледяной груди «Серого хребта». Это был бар на самой грани вечного льда и жизни — в пригороде великого «Синеграда», одной из самых могущественных жемчужин севера. Сам город был вырублен из гордости. Его шпили, стрельчатые и острые, пронзали низкое северное небо, споря высотой лишь с редкими проплывающими облаками. Их вершины виднелись за многие мили — холодные маяки цивилизации в белом хаосе. В этом каменном улье за стенами из уранового сплава и энергетических щитов люди отлили свои амбиции в сталь и бетон. Мечты, которые всего несколько лет назад казались бредом умирающих от облучения беженцев, теперь материализовались в линиях монорельсов, в сиянии неоновых реклам голографических театров, в гулком грохоте подземных заводов. Синеград не только выжил, но и засиял, притягивая к себе всё: товары, технологии, авантюристов и надежды со всего уцелевшего севера.

Бар стоял на передовой этой надежды. Пригород, в котором он обосновался, являлся местом, где цивилизация делала свою первую передышку. Сюда стекались те, кто мчался по ледяным трактам на гусеничных тягачах, шипящих антиграв-салазках или допотопных, но верных дизельных грузовиках, чьи выхлопы замерзали в воздухе белыми облачками. Дороги, расчищенные от снега плазменными резаками, были похожи на зарубцевавшиеся шрамы на теле тайги. Они качали в город ресурсы, а из города мечты. И на их перекрёстке бился этот уютный уголок. Тяжёлые, из массива местной железосодержащей сосны, двери бара были покрыты резьбой, рассказывающей не истории, а ощущения, приглашая внутрь. Тут были вырезаны спирали тепла, вьюги, переплетённые корни очага и лучи далёкого желанного солнца. Каждый завиток, вырезанный рукой мастера или, возможно, точной рукой дроида, светился изнутри мягким золотым светом, просачивающимся из щелей. Они хранили холод снаружи и обещали нечто большее, чем просто тепло, внутри.

Рядом с баром кипела жизнь иного рода. Прилавки, больше похожие на укреплённые бункеры, предлагали всё, что может понадобиться выживающему человечеству: от сушёной оленины и мёда, не знавшего радиации, до консервов с маркировкой «до Катаклизма». Но рядом, под брезентом, лежало и настоящее богатство: бионические протезы с гарантией, энергетические ячейки, потёртые импульсные пистолеты. Запахи здесь были резкими — машинное масло, спирт и сладковатый дымок психотропных трав для тех, кто хотел забыться. Напротив высилась двухэтажная гостиница «Северное сияние». Её стены были обиты теплосберегающими панелями и украшены искусно нанесённой голографической изморозью, мерцавшей разными цветами. С её балконов открывался вид прямо на фасад бара «Альноре», чьи окна были жёлтыми глазами в снежной тьме. Окна «Альноре» с утра до ночи плакали стекающими ручьями конденсата, а снаружи их украшали созданные дыханием зимы морозные узоры. За этими стёклами клубился другой мир. Свет внутри был тёплым и янтарным, рождённым пламенем настоящих свечей и камина. Он дрожал на лицах, выхватывая из полумрака жест кружки, улыбку, нахмуренные брови над картами. Пахнущий смолистой сосной и сушёным мхом дым от камина вился к потолку, пропитывая одежду всех входивших неизменным ароматом гостеприимства. Он смешивался с холодной свежестью, врывающейся с каждым открытием двери, и с густым, сладковатым запахом выдержанного виски.

Внутри пространство жило своим ритмом. Деревянные полы, протоптанные тысячами сапог, скрипели усталой песней. За стойкой из тёмного, отполированного временем дерева стоял его хранитель. Мужчина с лицом, на котором морщины ложились от частых улыбок, и с руками, знавшими тяжесть как бочонка, так и дробовика из-под стойки. Его добрый, но всевидящий взгляд встречал абсолютно каждого. Он мог без слов налить кружку горячего сидра промёрзшему трактористу и столь же молчаливо отодвинуть ящик с лучшим виски в сторону запылённого, но богато одетого торговца информацией.

В углу на расстроенном, но оттого только более душевном пианино местный музыкант вызывал из чёрно-белых клавиш пронизывающую душу мелодию. Он не видел улыбок, но слышал их в паузах между нотами, в ритме перестука кружек, в сменяющемся гуле голосов. За одним столом мог сидеть грубый охотник, пахнущий порохом и кровью, и учёный-генетик из Синеграда в безупречно чистом халате. Они могли спорить о цене шкуры или молча наблюдать за игрой в кости. Бар «Альноре» был местом, где циркулировали не только алкоголь и кровь, но и новости, слухи, надежды и страхи.

Над вывеской, скрипевшей на ветру, в чёрном бархате неба сверкали ледяные бриллианты звёзд. Внутри же рождалось своё созвездие — из звона бокалов, всплесков смеха, глухого гула разговоров и вечных, убаюкивающих аккордов пианино. И пока бармен вытирал стойку, посматривая на дверь в ожидании новых, заиндевелых теней с мороза, его бар хранил главное сокровище Севера: не тепло очага, а тепло общности.

В густом, пропитанном дымом и спиртным полумраке зала, на пыльном паркете, изъеденном следами каблуков, плыла голубая тень. Это была стриптизерша — худая, почти эфемерная, с кожей цвета лунного молока, подернутой легкой синевой. Ее лишенное мышечной грубости выживания тело было создано для иного: для плавных змеиных изгибов, для геометрии соблазна. Мягкий, приглушённый свет сценических фонарей, пропущенный сквозь цветные фильтры, лепил её из мрака. Она казалась ожившим сном, материализовавшимся из темных грез и табачного тумана. Это была девушка-ангел<span class="footnote" id="fn_34853514_3"></span> — творение утраченных биотехнологий, живое произведение искусства с пустым местом в душе, предназначенным для заполнения чужими желаниями. Её танец был немой песней. Каждое движение, от медленного, томного скольжения ладонью по шесту до резкого, будто случайного изгиба спины, было пропитано болезненной, почти неестественной красотой. Она ловила взгляды, обещала близость взмахом ресниц и тут же отступала в тень, превращаясь в недостижимую иллюзию. Зрители, будь то уставшие наемники, замкнутые торговцы или озлобленные охотники, замирали. На миг в их глазах гасла усталость от вечного холода и страха, оставалось лишь гипнотическое поглощение.

Длинные и белые, как свежий снег в горах, волосы были ее вторым облачением. Они то скрывали лицо, оставляя видеть только губы, то отбрасывались резким движением головы, открывая взгляд. А взгляд этот был главным оружием. Слишком большие для этого тонкого лица глаза цвета весеннего талого льда не выражали ни страсти, ни скуки. В них было искушение как состояние бытия. Они смотрели сквозь человека, внутрь, находя там потаённое, грязное и жаждущее желание. На ее хрупких плечах и вдоль ключиц вились татуировки — не грубые наколки обитателей окраин, а изящные, словно вытравленные серебром узоры. Цветы, которых не было на этой планете. Странные геометрические символы. Напоминание о клейме. О долге и о том, для чего она была создана: вечная куртизанка, живое зеркало для чужих эмоций. Ее стройная талия, обвитая тончайшей синтканевой лентой пурпурного стринга, вращалась перед самыми лицами. От нее исходил едва уловимый аромат — смесь цветущего персика, сбивающий с толку далекие отделы мозга. Туфли на высоких каблуках отбивали на сцене четкий, гипнотический стук — метроном этого ритуала. Из-под тонких ремешков выглядывали пальцы ног, аккуратные и бледно-голубые, как фарфор. Прозрачный бюстгальтер, еще одна химера из синткани, содержал не столько тело, сколько идею, обещание, главный секрет ее расы — совершенную форму, лишенную необходимости или смысла, кроме как быть желанной. Расширенные алкоголем мужские зрачки с животной жадностью следили за игрой света на этой искусственной коже, вечно не поспевая, вечно оставаясь на шаг позади ее движений. И она ловко, с врожденным или вшитым знанием играла с этим, меняя стиль от медленного, меланхоличного контура к резким, отрывистым толчкам бедер, на мгновение открывая чуть больше, чем позволяли законы приличия и света. Ее танец был вакуумом, который вытягивал внимание из углов зала. Один за другим посетители отрывались от барной стойки, от карточных игр, от своих мрачных мыслей, притягиваемые к этой голубой оси, вращающейся в центре вселенной «Альноре».

Точильный холод за стенами лишь нарастал. Зимний ветер метался по улицам, вздымая сизые вихри колючего снега и выворачивая старые вывески с хрустальным скрежетом. Внутри бара давление достигло точки кипения. Новая волна странников, пахнущих морозом, дымом костров и немытой шерстью, нахлынула в помещение, сметая собой прежний уют. Они вваливались грубо, толкаясь, не глядя по сторонам, их единственной целью было втиснуться между стенами, где не свистел ветер. Грубые обветренные лица с обмороженными щеками и колючими взглядами заполонили пространство. Шум стал физическим — гул голосов, грохот поставленных на пол тяжелых рюкзаков, скрежет переставляемых стульев. Он давил на уши, заглушая даже вой стихии за окном. У столиков схлестнулись миры. Бывшие военные в потертой, но всё ещё грозной пехотной броне, с выцветшими нашивками давно распущенных подразделений, спорили о достоинствах плазменных горелок против импульсных винтовок. Рядом, не обращая на них внимания, чавкали и хлюпали одинокие бродяги, вцепившиеся в тарелки с подозрительным стейком из синтетической сои и грибного мицелия, словно это была их последняя трапеза. Воздух стал неподвижным и тяжёлым, спёртым от дыхания, влажной шерсти и перегара. Даже когда все столики превратились в островки в этом человеческом море, приток не прекращался. Люди стояли вдоль стен, прислонившись к грубым брёвнам, сжимая в руках кружки с пивом, пена с которых переливалась через край и падала на пол, сливаясь с грязью. Тусклые от усталости или заострённые алкоголем взгляды блуждали по залу, цепляясь за возможности, будь то свободный угол, чужая еда или женщины.

Официантки «Альноре» в эту ночь больше походили на фехтовальщиц, пробивающихся через строй. Они балансировали с подносами, высоко поднятыми над головами, ловко уворачиваясь от хватающих рук и «случайных» прикосновений. Их ответы на похабные шутки были давно отточены: холодный взгляд, язвительная, но не переходящая границ фраза, иногда — резкий, точный удар ребром подноса по слишком навязчивому пальцу.

И именно в этот момент, когда казалось, что бар вот-вот лопнет по швам, бармен принял решение. Спокойно, без суеты, он отодвинул полку с запотевшими бутылками, сделал шаг, уперся рукой в стойку и легко, с силой, о которой не давала догадываться его добродушная улыбка, взобрался на неё. Он возвышался над толпой, как капитан на тонущем корабле. На нем была простая, плотно облегающая синтканевая жилетка, под которой угадывалась жесткая бронепластина. Из-под черных, прочных брюк торчала рукоять большого тесака, а в его руках, будто продолжение тела, лежал компактный, ухоженный пистолет-пулемет. Резкий, сухой звук спускового крючка, и три короткие очереди, звонко щёлкнувшие в потолок, пронзили гул. На мгновение воцарилась абсолютная тишина, в которой был слышен только треск поленьев в камине. Все головы повернулись к стойке. «Внимание на меня!» — его голос обрёл металлическую, не терпящую возражений мощь. — «С этого момента бар — для платящих гостей. Кто пришёл погреться — марш отсюда. У вас есть тридцать секунд. Отсчёт пошёл».

Не добавляя ни слова, он спрыгнул обратно за стойку и, отвернувшись, сделал вид, что снова занят бокалами, словно только что не совершил акт абсолютной власти. Пистолет-пулемет лежал на барной стойке на виду, дулом в сторону двери. Тишина сменилась зловещим гудением — ропотом оскорблённой гордости и раздражения. Это был звук десятков людей, чьё выживание всегда зависело от умения дать сдачи. Они переглядывались, сжимая кулаки и фыркали, их глаза метали искры в сторону стойки. Но они также видели решимость в глазах хозяина бара. Видели, как из-за занавески у служебного входа выглянуло лицо одного из «вышибал» — огромного, молчаливого увальня с гидравлическим усилителем на правой руке. Медленно и нехотя толпа начала шевелиться. Кто-то, шумно шмыгнув носом, стал застёгивать потрёпанный пуховик. Кто-то, бормоча проклятия, сгрёб со стола жалкие пожитки. Движение к выходу стало лавинообразным. На полу осталась картина мирского апокалипсиса: лужи алкоголя, осколки стекла, объедки, растоптанные в грязи. Уборщики с вечно уставшими лицами и проворными руками уже вынырнули из тени, как подземные духи этого места. Они молча, без суеты, принялись восстанавливать порядок, их движения были ритуалом, повторяющимся сотни раз.

И тут сквозь этот хаос прозвучал резкий и чёткий стук каблуков. Девушка-ангел ступала по грязному полу, но её шаги были лёгкими, будто она парила на миллиметр над ним. Её голубая кожа в отблесках уцелевших свечей казалась неземным сапфиром, а длинные белые волосы — струящимся светом. Украшения на её запястьях в виде тонких цепей и кольца со вставками холодного света звенели тихой, ледяной музыкой. Она шла с высоко поднятым подбородком, взгляд её голубых глаз был устремлён поверх голов, полный безмолвного превосходства. Она подошла к стойке, и пространство вокруг будто сжалось. Её лицо, обычно замерзшая маска соблазна, теперь выражало чистое раздражение.

— Что ты натворил? — её голос был тихим, но в нём звенела сталь, прорезающая шум.

— С этих баранов я получала чаевые. И немало. Кто дал тебе право резать мои доходы?

Бармен, не отрываясь от протирания бокала, бросил на неё короткий усталый взгляд.

— Они пялились, как голодные псы на кусок мяса, и не заказывали даже воды. Бар — не бесплатная казарма. Мои правила.

— Твои правила лишили меня половины вечернего заработка! — в её голосе впервые прорвалась живая и острая эмоция, похожая на ярость.

— Ты же тоже с этого имеешь процент!

Бармен наконец отложил тряпку.

— Когда начнёшь вкладывать свои кредиты<span class="footnote" id="fn_34853514_4"></span> в новый отопительный контур или пуленепробиваемые стёкла, тогда и будешь советы раздавать. А твоя «нимфомания» пускай кормит тебя в другом месте. Свободна, — он произнёс это ровно, беззлобно, как констатацию факта.

Девушка замерла на секунду. Затем её губы, окрашенные в ягодный цвет, искривились в презрительной, почти невидимой усмешке. Не говоря ни слова, она резко наклонилась и плюнула на пол перед его ногами. Потом развернулась и пошла прочь, её каблуки отстукивали гневную дробь по старому дереву, каждый удар как точка в конце ссоры.

— Козёл, — донёсся её сдавленный, полный ненависти шёпот, прежде чем она скрылась за служебной дверью, хлопнув ею так, что задребезжали бутылки на полках.

Бармен лишь вздохнул, смахнул невидимую пылинку с приклада пистолета-пулемета и снова погрузился в монотонную работу. В «Альноре» снова воцарился напряжённый, купленный силой порядок. Снаружи выл ветер. Внутри теперь выла обида. И где-то посередине, в подсобке, голубая тень в ярости срывала с себя звенящие украшения, её холодная кровь впервые за долгое время бурлила от чего-то настоящего.

Взгляд мужчины, оторвавшийся от следов конфликта на полу, медленно переметнулся к единственному по-настоящему спокойному островку в зале — к женщине, сидевшей напротив стойки. Его глаза встретились с её двумя красными углями, тлеющими в глазницах. На мгновение в их багровой глубине вспыхнуло что-то вроде холодной оценки. Затем огоньки потухли, оставив после себя лишь зловещее, отполированное до блеска спокойствие. Так смотрели только гусары<span class="footnote" id="fn_34853514_5"></span>. Генетические хищники в человеческой оболочке. Не отводя взгляда, бармен протянул руку. Пальцы обхватили тяжелую, исцарапанную кружку из почти небьющегося полимера, способную выдержать удар о стену или чей-то череп. Под краном зашипела и запенилась струя — это был густой эль цвета тёмного янтаря, сваренный местными умельцами из генномодифицированного ячменя, растущего в защищённых теплицах и гидропонных фермах Синеграда. Кружка, наполненная до краёв золотисто-коричневой жидкостью с кремовой шапкой пены, плавно скользнула по отполированному временем дереву стойки. Бармен остановил её точно перед женщиной.

— Ваш эль, миледи, — в голосе не было ни страха, ни подобострастия, лишь признание факта: перед ним гостья, силу которой глупо игнорировать или оскорблять.

Гусарка не спешила. Её крупная, покрытая старыми шрамами и свежими ссадинами рука поднялась с той же неторопливой хищной грацией. На миг её указательный палец коснулся чипа за своим ухом. Раздался слышимый только ей и бармену звук переведённых кредитов. Только после этого её пальцы сомкнулись вокруг кружки. Она не стала пить смакуя. Её голова чуть откинулась назад, мускулы на шее напряглись, и густой крепкий эль исчез в её горле одним мощным глотком. Когда она поставила пустую кружку на стойку, в красных глазах на долю секунды мелькнуло нечто вроде удовлетворения.

Она и правда была похожа на оружие. Всё в ней говорило о насилии, отточенном до уровня ремесла. Чёрная облегающая разведброня, покрытая матовым покрытием, тихо шуршала при движении. Каждый ремень на её туловище был натянут с инженерной точностью, чтобы не болтаться в прыжке и не цепляться в бою. Из-под гипертканного плаща выглядывал модифицированный АК-47 с приваренным подствольным гранатомётом, оптикой ночного видения и причудливым дульным тормозом. За её спиной висел тактический ранец полевого командира, откуда торчали антенны портативного коммуникатора и ствол компактного обреза. Даже охотничий нож в кобуре на бедре был не аксессуаром, а инструментом с заточкой на обухе и шилом на конце рукояти. Её появление не прошло незамеченным. Некоторые из оставшихся посетителей старались не смотреть в её сторону, уткнувшись в свои кружки. Другие, более глупые или любопытные, украдкой бросали на неё взгляды, полные смеси страха и мрачного восхищения. Пустая кружка стояла на стойке, по её внутренним стенкам медленно сползали пузырьки и остатки пены. Женщина глубоко и беззвучно вдохнула, наполняя лёгкие воздухом, пахнущим дымом и пивом.

— Ещё, — прозвучало из её уст. Голос был низким, хрипловатым, лишённым интонаций, как скрежет камня о камень. Красный взгляд скользнул по голографическому меню, что мерцало перед ней, отбрасывая синеватые отсветы на её безжизненные черты. Иконки с едой и напитками плыли перед ней. Палец с коротко остриженным, грубым ногтем нажал на пункт без колебаний: «Стейк. Белый медведь. С кровью».

Бармен лишь едва заметно кивнул, его пальцы пробежались по панели управления под стойкой. Где-то в недрах заведения зашипел переключаемый кран. Одновременно он отправил заказ на кухню коротким сигналом. Из-за двери на кухню тут же донёсся резкий и точный лязг — это падал на раскалённую плиту массивный, покрытый инеем кусок мяса. Гусарка сидела неподвижно. Красные глаза, подобные прицельным маркерам, были устремлены в пустоту перед собой, но бармен знал — она видела и слышала всё. Каждый звук, каждое движение в зале регистрировалось в её сознании, раскладывалось по полочкам: угроза, не угроза, добыча, помеха.

Неожиданно в периферии женщины мелькнула тень, и справа от нее осторожно сел молодой человек — парень с легкой щетинкой, приглядывающийся к ней с пронзительным взором и скрытый под навесом своего убогого капюшона. Кожа на его шее была украшена сетью тонких черных линий и загадочных символов, а на голове небрежно сшитый лоскутный капюшон, повидавший не один ремонт. Глубокий огонек в его глазах мелькал под своей меховой накидкой, которую он набрасывал на плечи, словно пытаясь скрыть истинную природу. Он улавливал каждое движение сидящей слева от себя наемницы: едва заметное моргание было его крохотным напряженным жестом, будто парень пытался прочитать страницы гусарской судьбы без слов.

Украшенное отметинами боёв и побед лицо женщины поначалу отразилось настороженностью. Её мускулы, всегда находящиеся в состоянии полусокращения, напряглись чуть сильнее. Это было нарушение. Вокруг куча свободных мест, а он выбрал именно это, рядом с ней. Безжизненный взгляд, как прицел снайперской винтовки, переместился на него. Она изучала его как элемент обстановки: потенциальную помеху, мишень, источник информации. Капюшон, скрывающий черты. Шея, где под тонкой кожей проступала сеть чёрных линий. Меховая накидка дешёвого пошива. Ничего явно опасного. Но его спокойствие было подозрительным само по себе. Однако, выглядел незнакомец дружелюбно, казалось, даже с искренней улыбкой, которая словно растворяла все границы недоверия. Он сидел тихо, возможно, так же пытаясь отыскать в этом месте свое тепло и уют, набраться новых сил. И тогда он улыбнулся шире.

— Следующий раунд за мой счёт. Угощаю! — его голос прозвучал звонко, живо, нарушая гнетущую атмосферу, которую гусарка вокруг себя создавала. В этом бледном обличье улыбка светилась ярче всего остального. Удивительно: для такого оборванца, у которого, казалось бы, не было ни малейших забот о внешнем виде, его зубы поражали чистотой и ухоженностью. Они сверкали, как полированные кости, идеально ровные и белоснежные, словно специально высохшие и ухоженные мастером. Многие путешественники, бурлаки, скитальцы или простые бедняки не отличались даже элементарной гигиеной, не говоря уже о чистоте полости рта. А этот лет двадцати юноша, можно было подумать, недавно вышел из монастырской семьи или из мастерской зубных экспертов, обладая идеальной улыбкой. Особенности его зубов — так это факт их плотного и ровного расположения, без зазубрин, неровностей или разломов. Все они вплотную примыкают друг к другу, создавая беспрерывную, как пресловутый забор, белую линию, протянувшуюся до самой глотки. В мире, где зубная боль часто заканчивалась ржавыми щипцами, дешевыми лекарственными травами и глотком самогона, такая улыбка была аномалией. Признаком либо огромных денег, либо того, что её владелец никогда по-настоящему не сталкивался с грубой реальностью выживания. А это, в свою очередь, делало его ещё более подозрительным.

На его мертвецки бледном лице не было ни одного шрама, ни единого недостатка или признака усталости. Каждая черта казалась будто вылита из свежей глины, новорожденной и безупречной. Зоркий наблюдатель мог бы подумать, что этот парень недавно появился на свет.

Юноша поймал её взгляд и удержал его, его синие глаза сияли из-под капюшона. В них не было страха, только детское любопытство и ожидание реакции. Абсолютно любой. Слова, кивка, хотя бы намёка на то, что его жест был замечен. Но её лицо осталось каменной маской, и мускул не дрогнул. Она просто медленно повернула голову к стойке, где бармен, с намёком на вопрос в глазах, уже держал наполненную кружку свежего тёмного эля. Он поймал её едва заметный кивок. Кружка, оплаченная странной улыбкой незнакомца, скользнула по стойке. Женщина взяла её тем же безэмоциональным движением и подняла. Выпила залпом одним глотком и поставила обратно. Только тогда она позволила себе снова взглянуть на него. Краешком глаза. В его безупречном лице что-то изменилось. Не было разочарования или обиды. Было… удовлетворение? Лёгкий, едва уловимый подъём брови. Как будто он только что успешно провёл сложный эксперимент и получил ожидаемый результат. Он прикусил свою нижнюю губу.

— Могу ли я узнать ваше имя? — спросил он. Голос его стал тише, интимнее, вежливым шёпотом, предназначенным только для неё. Юноша знал, что разговорить гусаров — задача не из легких. В его глазах вспыхивала жажда узнать больше о ней, как будто каждое слово, каждое движение имело за собой желание понять, что по-настоящему скрывается за этой твердыней гусарского спокойствия.

Ответ пришёл мгновенно, отрубая всё, как удар тесака.

— Нет.

Наполненные тайнами глаза были устремлены в недра прошлого, где каждая буква ее имени могла послужить ключом к замкнутому щиту таинственной жизни наемницы и обернуться против нее. Между ними возникла своенравная игра, тихий поединок, в котором каждый искал способы удивить и быть удивленным одновременно. Женщина, отвергая простую просьбу, в свою очередь словно проверяла его внутренний стержень. Внутри неё самой была искра любопытства, желание разрушить безэмоциональную каменную маску, подогреть интерес и вскрыть то, что там спрятано. Но он лишь слегка склонил голову, и его улыбка не померкла, а стала… понимающей.

— Что ж, похоже, мне остаётся только строить догадки, — он сделал паузу, его взгляд скользнул по залу, будто оценивая аудиторию.

— Мне, к слову, скрывать нечего. Я — Герман, — парень произнёс это настолько просто, как будто представлялся соседу.

— Честно говоря, такие встречи сейчас редкость. Практически все вашей… «породы» сейчас воюют, — голубые глаза снова вернулись к ней, и в них вспыхнул тот же аналитический огонёк. — А вы — фигура, за которой интересно наблюдать.

Женщина медленно повернула голову в сторону собеседника и внимательно взглянула на него с ног до головы. Это был взгляд хищника, который решил, что объект перед ним перестал быть фоном и стал чем-то иным. В этом взгляде было безмолвное давление, физическая тяжесть, призванная сломать, заставить отвести глаза, подчиниться.

Она видела, как зрачки Германа на миг расширились, реагируя на всплеск адреналина в его крови. Видела, как дрогнул уголок его всё ещё улыбающегося рта. Но он не отвёл взгляда. Он выдержал его. И в глубине его ледяных глаз она увидела нечто похожее на интерес, острый и ненасытный, как у учёного, нашедшего новый вид смертельно ядовитого существа.

Её рука метнулась вперёд с тихим и смертоносным шипением воздуха. Пальцы, обтянутые тонкой, но невероятно прочной тканью перчатки, впились в воротник его лоскутного плаща с грубой силой. Она приподняла его, заставив табурет скрипнуть, а его тело оторваться от сиденья. Теперь он висел в воздухе, его лицо оказалось в сантиметрах от её. Запах чистоты, странного химического аромата и чего-то холодного, металлического ударил ей в ноздри. Красные глаза сузились, превратившись в две раскалённые щели. Она прекрасно видела каждую пору на его бледной коже, каждую голубую жилку у виска. И видела, что он не испугался.

— Послушай, красавчик, — её голос был хриплым шёпотом, который резал тишину между ними острее крика.

— Решил потрогать смерть за плащ? Или просто постарше нравятся? — она приблизилась ещё на сантиметр и её дыхание, пахнущее крепким элем, коснулось его лица.

Герман не моргнул. Улыбка не сошла с его губ, она лишь стала острее, почти что голодной.

— Постарше? Ха, — он тихо усмехнулся.

— Хотите верьте, хотите нет, но меня интересует не возраст, а сложность. А вы… вы — целая неизведанная вселенная, закованная в гиперткань. Мне ещё не доводилось брать интервью у гусара. И я чувствую… — Он сделал крошечную театральную паузу. — …что за этой броней скрывается интересное прошлое. Целый текст для описания...

Слово «текст» вызвало в ней мгновенную волну давно забытых ощущений: холод металла на голой коже в детском комплексе, жгучую боль в позвоночнике при вживлении ксеногерма, вкус крови и синтетического питательного геля во рту, монотонный голос инструктора, диктующего протоколы убийства. И этот щенок с блокнотом говорил о «тексте»? Её пальцы сжали ткань его ворота чуть сильнее. Костяшки побелели. В этот момент между ними мягко встала широкая деревянная доска. Бармен поставил перед ней блюдо. Стейк, обугленный снаружи и кроваво-красный внутри, лежал в луже своего же сока, украшенный взрывом зелени, которая на Севере стоила целое состояние.

— Дай парню шанс, а? — произнёс он негромко, по-хозяйски вытирая руки о полотенце. Его взгляд скользнул с женщины на Германа и обратно. В этом взгляде была усталая покорность судьбе и тёплая, почти отеческая усмешка.

— Он тут наш местный… собиратель историй. Задаст пару вопросов и отвяжется. Честное слово, — тон говорил о том, что это «честное слово» он давал уже не в первый раз, и оно что-то да значило.

Женщина медленно, не отпуская взгляда с Германа, разжала пальцы. Он мягко опустился на табурет. Она же, не глядя, ткнула вилкой в кучку петрушки на своей тарелке, подцепила её и с презрительным щелчком швырнула зелень ему в лицо.

— Петрушкой массу не нарастишь. Такому тощему, как ты, хоть травки поесть. Теперь я угощаю, — её голос звучал плоским издевательским тоном. Испытание. Посмотреть, как он отреагирует на унижение.

Зелень повисла у него на капюшоне. Герман не стал её смахивать. Он лишь улыбнулся шире, и его безупречные зубы сверкнули в полумраке.

— Благодарю за заботу. Но я, подобно вам, предпочитаю исключительно… мясо. — Он сделал крошечную паузу, давая многозначительности словам осесть. Отбросив зелень, губы раскрылись в новом вопросе.

— Так что? Позволите отнять у вас пять минут?

— Три. — Она наконец вонзила вилку в стейк. Сок брызнул на стойку.

— Спрашивай, что интересует, клоун бумажный, — она принялась есть с почти звериной жадностью, отодвигая ножом всё лишнее — огурцы, листья салата. Её челюсти работали мощно.

Герман неспешно достал из складок плаща небольшой потрёпанный блокнот в кожаном переплёте и длинную, старомодную чернильную ручку.

«Материальные предметы в мире чипов? Парень совсем не от мира сего».

— Для удобства ведения беседы, хотелось бы как-то к вам обращаться. Хотя бы прозвище? — спросил он, готовясь записать.

Наёмница, не переставая жевать, закатила глаза так, что стали видны только багровые белки.

— «Красная Шапочка». Устраивает? — выпалила она, кусок мяса мелькнул у неё во рту.

— Вполне сюрреалистично. Записываю, — кончик его ручки заскрипел по бумаге.

— Второй вопрос: что привело вас именно сюда? Очередной контракт? Или стечение обстоятельств?

Она проглотила, вытерла рот тыльной стороной руки, оставив на коже лёгкий жирный блеск, и облокотилась на стойку, приняв вальяжную позу. Её голос вдруг потеплел, обрёл ложную поэтичную задумчивость.

— Я путешествую по бескрайним, суровым землям этого мира, гонимая ветром судьбы и запахом пороха. Ищу работу… А нашла вот этот уютный огонёк в снежной тьме, — она посмотрела на него, и в её красных глазах вспыхнула едкая насмешка.

Гусарка видела, как его лицо стало серьёзным, как он ловит каждое слово. «Сопляк, — думала она, глядя на его жадно записывающую руку. — Глотает сказки, как голодный щенок. Ему не нужна правда. Ему нужен сюжет. Герой. Чтобы чувствовать себя причастным, потому что своей собственной истории у него нет и быть не может».

Она узнавала этот тип. Слабаки, которые живут чужими подвигами, чужой болью, чтобы заполнить пустоту внутри. Интервьюер — идеальная маска для такого. Он не участник, а летописец, возвышающий себя над обыденностью простым фактом записи. И сейчас он чувствовал себя на вершине, получив кусочек её «легенды».

— Понимаю, — тихо сказал Герман, не поднимая глаз от блокнота. Его ручка быстро выводила строчки.

— Поиск работы в таких условиях… это всегда история выживания и выбора. А что для вас является самой ценной наградой в таком… ремесле? — вопрос был поставлен слишком абстрактно, слишком по-журналистски. Идеально, чтобы продолжить игру.

Она откинулась на спинку табурета, скрестив руки на груди, и её взгляд стал отстранённым, будто она заглядывала в далёкое прошлое.

— Награда? — её губы растянулись в чём-то отдалённо напоминающем улыбку, но лишённом всякой теплоты.

— Тишина, парень. Та самая тишина, что наступает после боя. Когда слышишь только ветер и собственное сердце. И понимаешь, что оно ещё бьётся. А всё остальное — просто кредиты.

Герман кивнул и долго записывал сказанное.

— Какова ваша предыстория? — уткнув ручку в небритый подбородок, спросил журналист. Её внешний вид был поражающим: строгая прическа, оскаленный вид и изящная осанка вызывали впечатление строгой и опасной женщины. Восхищенный парень понимал, что перед ним настоящая воительница. Но насколько интересный путь она проделала, чтобы стать той, кем является сейчас?

— Еще до войны гвардейцем в империи служила. Достаточно интересно? — гусарка вновь начала игру «кто кого больше удивит», но с учетом новых деталей, которые она выявила в парне. Её зрачки бегали по лицу собеседника, ожидая трюк с хладнокровием, который он использует в очередной раз, чтобы скрыть глубоко внутри свой комплекс.

В его воображении, тренированном на поглощении и анализе чужих жизней, мгновенно вспыхнула проекция. Не роскошные дворцы — он знал, что Империя на поверхности Окраины была сурова. Скорее, это были образы: безупречные шеренги солдат в сияющей броне на плацу, тихие коридоры с голографическими гербами, командный центр, где тактильные голограммы планет и флотов парили в воздухе. И эта женщина с кровавыми глазами, но моложе, с более жёстким, ещё не отшлифованным цинизмом взглядом, стоящая на посту или бесшумно двигающаяся в тени какого-то дипломатического инцидента, который вот-вот должен был стать бойней. Потом его внутренний взор резко переключился. Он увидел будущее своей работы. Ключ к мифу и к целой эпохе. К пониманию того, как падали титаны. «Гвардеец павшей Империи» — это был не персонаж, а настоящий архетип. Трагедия во плоти. История о преданности, потерянном доме и выживании в мире, который твои бывшие повелители считали грязной окраиной. Его пальцы сами собой сжали ручку так, что костяшки побелели.

— Я… прошу вас, — его голос потерял всю свою прежнюю лёгкую иронию, став низким, почти навязчивым. — Расскажите подробнее. Пожалуйста.

«Попался, щенок». Она видела, как изменилась его аура от любопытствующего наблюдателя до одержимого коллекционера. Проявленный комплекс парня вышел на первый план и забил в барабаны. Ей даже не нужно было стараться.

— Только за дополнительную плату, — её тон был деловым, лишённым всякой поэзии.

— Негоже наёмницам выкладывать прошлое первому встречному. Это не болтовня у костра.

Герман даже не задумывался. Его рука быстро скользнула вглубь кармана своей меховой куртки, вытянула замаскированный токен<span class="footnote" id="fn_34853514_6"></span> и протянула ей. Его глаза блестели в предвкушении продолжения, ожидая новых рассказов. Она взяла его двумя пальцами, будто берёт образец опасного вещества. Её чип тихо пискнул, подтвердив перевод: пятьсот кредитов. Сумма, за которую в «Альноре» можно было купить два таких стейка и ещё оставалось на выпивку. Уголки её губ дрогнули в чём-то, что у обычного человека могло бы сойти за улыбку. У неё это было похоже на движение хищника, обнажающего клык перед тем, как вонзить их в добычу.

— В империи я не рождалась. Я туда попала, когда, будучи ребенком, помогла гвардейцам в борьбе с механоидами. Командир увидел во мне потенциал и настоял на том, чтобы меня приняли в ряды. Долгие годы служила им. Пока Империя была Империей.

Ручка Германа летала по страницам, скрипела, рвала бумагу в порыве. Он записывал миф на ходу. «Помогла гвардейцам»… «Взгляд командира»… «Служба»… Каждая фраза была готовым заголовком, каждой строчкой он уже мысленно выстраивал главы.

— И как же… — он задохнулся от возбуждения, — …как дальше сложилась ваша судьба? После… после того как всё рухнуло?

Она посмотрела на него, и в её взгляде было уже не презрение, а почти что профессиональное уважение к качеству «крючка», который она закинула. Гусарка наслаждалась моментом.

— Это, мой милый собиратель историй… тоже за отдельную плату.

Лицо Германа исказила гримаса. Он судорожно ощупал другие карманы, его пальцы скользили по пустым складкам ткани. Больше токенов не было. Не было больше ничего, кроме блокнота и ручки. Он выглядел так, будто у него на глазах утекает в песок живая вода. Источник истины, до которого он дотронулся, снова ускользал в туман. Она наблюдала за его маленькой трагедией с холодным интересом. Потом широко развела руками — артистичный жест человека, который только что честно отработал полученную сумму.

— Вот истории конец, а кто слушал — молодец, — она отодвинула пустую тарелку и поднялась с табурета. Её движения снова стали функциональными, лишёнными всякой театральности.

— Спасибо за угощение, писарь. Удачи тебе с твоими… рассказиками, — наёмница потянулась к своему автомату, висевшему на спинке соседнего стула. Пальцы в перчатках с привычной точностью потянулись к предохранителю, к магазину, проверяя посадку и вес. Она собиралась уходить.

— Эй, — это был не окрик, а постановка точки.

— К стволам в помещении здесь относятся без восторга. Развлекаться с ним будешь за дверью. Мне перестрелок в моих стенах не хватало, — голос бармена прозвучал глухо. Он не повышал тон. Он его опускал, и от этого каждый слог становился всё тяжелее. Его лицо, обычно добродушно-усталое, стало похоже на скалу, на которой выбиты следы старых сражений.

Наёмница лишь усмехнулась в ответ. Широко, демонстративно обнажая ровные и крепкие зубы. Она подняла бровь, наслаждаясь этим небольшим театром.

— Уйми пыл, щеголь, — ответила она.

— Я всего лишь взгляну на затвор. Не переживай за свой интерьер, — она протянула руку к своему АК. Пальцы уже обхватывали холодный металл цевья.

Внезапный резкий щелчок разорвал воздух. Бармен больше не просил. Из-под стойки, без лишних движений, появился четырёхствольный дробовик, стволы которого смотрели прямо в пространство между ней и дверью. Он держал его одной рукой, будто это естественное продолжение его тела. Намёк перестал быть намёком.

— Не усложняй. Просьба была вежливой.

И вот тут в гусарских глазах что-то вспыхнуло. Гнетущая скука последних месяцев. Охота на сбежавших домашних питомцев для богачей, тихое устранение неугодных свидетелей, охрана тщедушных чиновников — это была не жизнь, а административная рутина в мире, где она рождена для настоящей бури. Её пальцы по привычке искали шероховатость предохранителя, нервы жаждали знакомого, чистого адреналина, а не этого тягучего томления. Небольшая перепалка с упрямым барменом казалась глотком свежего воздуха.

— Утихомирь грохот, ковбой, — тон её стал более игривым, язвительным, словно она дразнила слишком серьёзного ребёнка. Она медленно, нарочито небрежно повесила автомат обратно, но не отпустила его полностью.

— Дамочка, в принципе, собиралась. Но одну мелочь поправить хотелось бы… Ты же не против? — она подмигнула ему, её взгляд скользнул по его дробовику.

Ответом Бармена был оглушительный выстрел в старый, уже изрешеченный в прошлые разборки потолок. Сверху посыпались пыль, щепки и куски засохшей штукатурки, затянув воздух серой пеленой. Она даже не вздрогнула. Лишь прищурилась, как кошка на сквозняке, и её улыбка стала шире.

— Эй-эй! Пожалуйста! — Новый дрожащий голосок врезался в напряжение. Меж ними, будто вынырнув из самого воздуха, встала девушка-ангел. Она подняла руки в мольбе, голубыми ладонями наружу, словно пытаясь удержать две сходящиеся лавины.

— Давайте не будем разносить бар! Уберите оружие! Прошу вас!

Её сверкающие глаза были полны искреннего животного ужаса. Она смотрела на наёмницу, и в её взгляде была не просто просьба. Гусарка разглядела в них знание. Знание того, как пахнет пороховая гарь и свежая кровь на дереве, как звучит предсмертный хрип, как тяжело отмывать пол после того, как веселье закончилось.

— Уберите оружие, — повторила она.

— У меня есть к вам разговор, — её зрачки внимательно смотрели в красные глаза, надеясь на понимание и спокойствие. И затем её тонкая рука потянулась к холодному металлу автомата, которого всё ещё касалась рука наёмницы. Пальцы ангела, обычно привыкшие к лёгкости прикосновений, коснулись ствольной коробки. И они дрожали. Не от холода, а от внутренней борьбы, от преодоления врождённого отвращения к насилию. Каждое движение было ей в муку, но она делала его медленно, настойчиво опуская ствол вниз и отводя его от линии возможного огня. На синеватой коже выступили крошечные капельки пота, мерцающие в свете ламп. Её миссия была проста: сохранить хрупкий, купленный дорогой ценой мир в этих стенах.

Гусарка смерила её долгим взглядом. Потом глаза медленно перешли на бармена. В них промелькнуло что-то вроде снисходительного разочарования. «Повезло тебе. Игра окончена». Она отпустила автомат, позволив ангелу мягко отвести его в сторону. Ситуация перестала быть интересной. Угроза исчезла, а с ней и всплеск адреналина.

— Ну что ж, выйдем, раз повод нарисовался, — произнесла она спокойно с хриплым похмыкиванием.

Ангел тут же метнулась к вешалке у двери. Её движения были грациозными и быстрыми. Она накинула на свои хрупкие плечи тяжёлую шубу из голубой шерсти муффало<span class="footnote" id="fn_34853514_7"></span>. Мех был густым, дымчато-голубым, пахнущим снегом и степной травой. Затем, не оборачиваясь, она шагнула за порог, растворившись в чёрном прямоугольнике ночи. Гусарка, в последний раз бросив насмешливый взгляд на бармена и его дробовик, неторопливо последовала за ней. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за ними, на мгновение впустив внутрь леденящий вой ветра и запах бесконечного холода, а затем снова отсекла тёплый мир «Альноре» от безмолвной и морозной тьмы снаружи.

***

Суровая метель становилась гуще и холоднее, очередная попытка природы разыграть свою ледяную симфонию. Прохожие продавцы и торговцы, поспешно захлопывая свои ларьки и заталкивая лица в пушистые меховые капюшоны, понимали: пора укрыться от неумолимой вьюги. Каждый словно спрятался в пушистый комок, под тяжестью снега и ледяных стрел, что стремительно заволакивали небо своими мрачными тучами. Шаги торопливой толпы спешили к городским воротам, стремясь укрыться в своих теплых домах, где тело могло согреться.

Девушка-ангел, прислонившись к заиндевевшей стене «Альноре», казалась призрачным пятном в этой белизне. Она извлекла из складок своей дорогой, но уже потёртой шубы небольшой свёрток в вощёной бумаге. Ловкими синеватыми пальцами она вытянула одну самокрутку, плотно набитую тёмным крепким табаком, и зажала её между пухлых губ. Снежинки тут же начали таять на её белоснежных ресницах. Её лицо, образец искусственной красоты, носило следы грубой реальности: фиолетовый фингал припух на одном глазу, ссадина на скуле желтела, а верхняя губа была рассечена недавним ударом. Синеватая ладонь поправила вьющиеся пряди белых волос и протянула свёрток стоящей рядом женщине.

— Держи. Согреет, — её голос стал тише свиста ветра.

Гусарка молча взяла самокрутку. Прежде чем она успела поднести её ко рту, ангел щёлкнула кольцом «Зеон» на своём пальце. Слабый, почти невидимый в метели луч лазера зажигалки чиркнул, и на кончике табака вспыхнула крошечная точка. Наёмница прикрыла пламя ладонью, резко затянулась, зажмуриваясь от порыва снега. Они развернулись спиной к буре.

— Я Верóника. Можно просто Ника, — девушка с синяком стряхнула пепел, скрестив тонкие руки на груди. Её взгляд был пристальным, лишённым обычной томности.

— Ваше имя не так важно. Я к вам по другому поводу, а не с расспросами, как тот горе-журналист, — она сделала паузу, глубоко затянулась. Дым вырвался из её губ и был мгновенно разорван в клочья ветром.

Гусарка, не выпуская сигарету из зубов, глухо отозвалась, придерживая трепещущий капюшон: — Слушаю.

Ника бросила взгляд на вывеску «Альноре».

— За последние пару лет у пригорода… подпортилась репутация. Стали пропадать люди, — она сделала паузу, словно сама не верила в банальность этих слов.

— Путешественники, наёмники… Даже местные, кто подрабатывал здесь не первый год. Исчезают. Бесследно, — она затянулась снова, глубже, ища в табаке смелости.

— Люди шепчутся о хищнике. Но это… чушь. Ни следов, ни крови, ни тел. Никто ничего не находит. Этот «зверь», если он есть, забирает свою добычу целиком, — голос стал тише и интимнее, вопреки реву метели.

— А недавно пропал мой друг. Кристиан. Торговец. Просто… не вернулся.

Женщина медленно выдохнула дым, красные глаза сузились.

— А власти? Фракции? Их не беспокоит, что в землях «Великого Ханства» растворяются их люди?

— Паранойя и слухи — этого хватает. Официальных заявлений нет. Только шёпот и крепко запертые двери.

— Хочешь, чтобы я нашла причину?

— Не совсем. Я хочу найти Кристиана. А причина… она станет ясна, когда я узнаю, жив он… — Ника замолчала, её голубая горловина сглотнула.

— Или мёртв. Ты… ты моя единственная надежда. Я заплачу. Все свои накопленные кредиты. Всё.

Илона изучающе посмотрела на неё, затем игриво выдула струйку дыма прямо в лицо Нике.

— Хорошо. Но если твои «всё» меня не устроят — пеняй на себя, Ника. Я Илона. Всё-таки стоит познакомиться со своим работодателем, — она протянула свою крупную, усеянную шрамами руку. Ника, после секундного колебания, вложила в неё свою хрупкую и ледяную ладонь. Рукопожатие было кратким, в нём был заключён договор.

— Наводки есть? — сразу перешла к делу Илона.

— Что в этих слухах конкретного?

— Один бред. Говорят о неуловимом звере, что бродит в округе. Но, честно, — она махнула рукой, — кажется, это всё чушь. Как я уже говорила, ни следов борьбы, ни крови. Зверь — как воздух: возник и исчез, будто его и вовсе нет.

— А есть ли у кого-то из местных пропажи? Или только проходящие мимо? — уточнила она.

— Только те, кто не имеет здесь корней. Проходящие. Словно… выбирает тех, за кого некому заступиться.

— Значит, выборочный хищник? — тихо заключила Илона, её взгляд скользнул вдоль снежного горизонта, будто она уже сканировала его на предмет подозрительных деталей.

— Твой Кристиан. Когда его видели в последний раз? С кем конфликтовал?

— Я не знаю точной даты — всё произошло очень быстро. Кристиан просто исчез на днях. Насколько я знаю, он был самым обычным торговцем. Как и многие из тех, кто тоже пропал. В последнюю нашу встречу говорил, что собирается пройти к границе другой фракции через горы неподалеку отсюда. Там раньше располагался комплекс шахтерский, насколько я знаю. Но там ничего не нашли, к сожалению, я уже просила знакомых охотников по возможности обыскать это место.

— Кристиан ссорился с кем-то за последнее время? Насолил кому-то может?

— Он не выглядел обеспокоенным, но, я думаю, он и не стал бы посвящать меня в свои дела, даже если ему что-то и могло угрожать.

— К кому ты еще обращалась со своей проблемой?

— Знакомые охотники и наёмника просила, но тот отмахнулся и отправился в город. Больше ни к кому не обращалась.