Семейные узы (1/2)

***

Зима никогда не касалась Линдона — священное древо Валинора дарило этим землям вечную весну. Но сегодня Верховный король Гил-галад стоял в сердце своего королевства, созерцая две трагедии, сплетённые в один мрачный день.

Снег, чёрный, словно бездна между звёздами, обволакивал деревья, напоминая траурные саваны забытых владык. Он копился в безмолвных сугробах, погребая под собой золотые листья, будто оплакивая их увядание. Воздух, некогда напоённый ароматом кипарисов и жасмина, теперь нёс лишь зловещий шёпот Тёмного Врага.

А под этим проклятым небом лежала его дочь.

Келебриан — дитя не его крови, но его сердца — покоилась на замёрзшей земле. Серебряные волосы спутались, будто лунные нити, разорванные бурей. Кожа, бледнее первого рассвета, была холодна, как лёд. Лишь на её тонком пальце мерцало кольцо, цепляясь за последние искры света в этом осквернённом лесу.

Гил-галаду не нужно было спрашивать. Дурные вести редко приходят в одиночестве.

Элронд и ведьма из Мирквуда привели к нему Келебриан. И вместе с ней принесли весть о войне.

Галадриэль и Эонвэ отправились в саму Пустоту, чтобы вернуть утраченную душу девушки, но дни текли, а они не возвращались. Линдон, скованный чёрной зимой, стоял на краю гибели, которой никто не предвидел.

— Эльфы Лихолесья готовы, — проговорил Элронд, сжимая руку у сердца. — Леголас отправился в Мордор искать союза.

Гил-галад оторвал взгляд от неподвижного тела Келебриан. Его лицо, словно высеченное из гранита, не дрогнуло.

— Союза? С орками?

— Они присягнули наследнику Саурона, — ответил Элронд, бросив беглый взгляд на Келебриан.

Король резко выдохнул — звук напоминал треск ломающегося льда. Он опустился на колени, прижав ладонь ко лбу дочери. Холод пронзил кожу.

— Эльфы и орки… — его голос затерялся между скорбью и отвращением. — Объединились против Чёрного Властелина.

Горькая усмешка скользнула по его губам.

— Чудо из чудес.

Халбранд прижимал к себе дочь, будто силой воли мог приковать её душу к миру живых. Девочка казалась невесомой в его объятиях — тело неподвижное и бледное, словно лунный свет, поглощённый чёрной пучиной. *Вернись*, — умолял он мысленно, но слова рассыпались, а любовь оказалась слабее воли богов.

Галадриэль шагнула вперёд. Сияние её непокорности стало щитом против гнева Валар. Те кружили вокруг, подобно стае голодных волков — не скорбя, а ярясь. Их голоса, полные обвинений, рвали небеса на клочья, а вой эхом раскатывался по облакам. Никто не смел признать вину, потому рвали друг друга, как псы, терзающие падаль.

Но вскоре их взоры обратились к Халбранду и его семье.

Все — кроме Манвэ, Мандоса... и его брата Эонвэ.

Первым заговорил Ауле. Конечно, он.

Халбранд представлял, как его господин мечтал об этом моменте тысячелетиями. Как грезил разорвать его на части.

— Ты всегда был позором, — скривились губи кузнеца, глаза полыхали, — но это... Ты перешёл все границы. Связаться с эльфийской тварью? Ставить владения Манвэ под удар ради самки?

Тишина стала острее лезвия.

— Если вновь посмеешь назвать Галадриэль без уважения, — голос Халбранда зазвенел, как сталь, — вырву язык твоими же кузнечными клещами.

Лицо Ауле потемнело, но прежде чем тот ответил, Халбранд продолжил:

— Может, вместо гнева на меня, спросите своего «короля королей», — яд капал с каждого слова, — который выпустил Моргота из клетки. Я пытался удержать того, пока стены слабели... пока не рухнули.

Тишина сгустилась.

Все взгляды медленно повернулись к Манвэ.

Но тот стоял на краю мироздания, вглядываясь сквозь Кольцо Судьбы. Спиной — к семье. К руинам своих решений.

— Манвэ? — дрогнул голос Йаванны.

Он не обернулся.

Тогда вперёд вышел Эонвэ.

— Правда, — сказал он. — Король желал искупить брата. Прекратить вечное «а если сбежит», вернув его к свету. — Пауза. — Но беда в том, что света в нём не было. В отличие от Майрона.

Эонвэ повернулся к Халбранду:

— Мелькор был слеп. К милости Творца. К любви брата, что боготворил его.

И тут Манвэ обернулся.

Его глаза, древние как звёзды, наполнились такой болью, что даже Халбранд едва сдержал дрожь. Он знал это чувство — как пытаешься стать лучше... и снова падаешь. Но настоящего поражения, потери надежды — не знал. В отличие от Манвэ, обрёкшего Средиземье.

— Мелькор — моя ноша, — проговорил владыка Валар. — Я скую его в цепи.

Халбранд фыркнул — смесь насмешки и усталости.

— И где держать? — голос звенел ядом. — Единная тюрьма, что могла его сдержать, исчезла. Мы даже не знаем, где он...

— Лихолесье.

Голос был тих, хрупок, но прорезал небеса, как клинок.

Все обернулись.

Келебриан.

Девочка лежала без движения, но губы её шевелились. Глаза, тусклые как потухшие звёзды, смотрели в никуда.

— Лихолесье... — повторила она, и эхо этого слова обожгло воздух.

Она всё ещё была бледна, всё ещё балансировала на тонкой грани между жизнью и смертью, но губы её шевелились, а голос звучал твёрдо.

— Моргот явился мне в Лихолесье, — прошептала Келебриан. — На север он не пойдёт. Те земли принадлежат Элендилу. Он двинется туда, куда не ступает нога эльфа Лихолесья. К забытым руинам Барад-Дура.

Слова повисли в воздухе, словно пепел после пожарища, окрашивая реальность в мрачные тона.

Долгая тишина раскололась лишь тогда, когда Халбранд резко выдохнул, пытаясь обуздать ярость. Он повернулся к жене:

— Едем домой.

Эонвэ сдвинул брови:

— Дом? — переспросил он. — И где он?

Галадриэль встретила взгляд Халбранда. Понимание мелькнуло меж них, как искра.

— Лихолесье, — произнесла она.

Халбранд кивнул:

— Лихолесье.

Будь Манвэ возразил — остальные подхватили бы. Будь он упрям — воздвигли бы преграды, втянули бы Халбранда обратно в удавку судьбы. Но Манвэ молчал.

Ибо знал правду — ту, что все боялись озвучить.

Единственной причиной, по которой Моргот не сбежал раньше, единственной нитью, державшей мир от падения в хаос, были Майрон Прекрасный... и его жена Галадриэль из рода нолдор.

Зима никогда не касалась Линдона — священное древо Валинора хранило эти земли в вечной весне. Но сегодня Верховный король Гил-галад стоял в сердце своего королевства, наблюдая две трагедии, сплетённые в один безысходный день.

Саурон за его столом. И полуэльф, целующий руку его дочери.

Снова. Вновь и вновь.

Враг восседал там, где не должно быть места предателю, его пальцы сплетались с пальцами Галадриэли, а он притворялся гостем, словно равный. Каждый вдох Гил-галада становился борьбой, каждый удар сердца — вызовом. Прошлое и настоящее слились в хаос, пока Элронд не опустился рядом, а губы Келебриан вновь не коснулись его руки — благоговейно, жадно, невыносимо.

Вид приёмной дочери, сияющей в объятиях полуэльфа, поднял в горле едкую горечь. Он пытался отвернуться, но бежал взглядом от одного призрака к другому: капитан орков затемнял край стола, Леголас из Лихолесья замер в тени, наблюдая молча. Все они были тенями в мире, что должен был изгнать их, развеять как листопад перед ураганом. Но они оставались. Смотрели. Ждали.

Он жаждал бежать. Вернуться домой. Но спасения не было — он уже был дома.

— Благодарю за гостеприимство, — нарушил тишину Саурон, голос его струился сладким ядом. — И за заботу о моей драгоценной Исильме.

Имя, ласковое и лживое, обожгло слух. Гил-галад сжал челюсти, готовый разрушить иллюзию лезвием правды, но слова застыли льдом на языке. Он не смел провоцировать. Не смел шелохнуться, пока маска врага не треснет сама.

Саурон облачился в облик благородного владыки — черты мягкие, взгляд почти добрый. Почти. Но кольцо на пальце Исильмы сверкало холодно, его сила ползла под кожей дочери, шептала в её крови. Кольцо, что Галадриэль должна была уничтожить. Кольцо, лишившее её материнства, присутствия, всего, в чём нуждалась их девочка.

Гил-галад сжал кулаки под столом. Он ненавидел это. Ненавидел Галадриэль за то, что та не бросила проклятый металл в огонь, не отказалась от искушения силой. И всё же...

Теперь, в эту отравленную весну, он сомневался: не стало ли это кольцо их последним козырем против Моргота?

Но как думать о Морготе, когда война уже кипела за этим столом?