Дни нашей жизни (1/2)

Ветер с равнин нес с собой привкус сырой речной земли и слабый запах трудового пота. Дом, скелет из искореженных бревен и неподатливых гвоздей, содрогался от каждого порыва. Он выглядел так, словно извинялся за то, что все еще стоит, но в то же время был вызывающим в своей покорности. Галадриэль стояла у подоконника, касаясь рукой неустойчивого края рамы, и наблюдала за фигурами внизу, словно в их движениях можно было разгадать род деятельности.

На берегу реки Саурон — Халбранд, как он утверждал — изо всех сил изображал человека, у которого есть сердце.

Орки работали плечом к плечу с жителями деревни, чьи настороженные взгляды замедляли работу больше, чем странная жара, опустившаяся на Осгилиат с тех пор, как Саурон ступил на землю его границ.

Их недоверие лёгкой дымкой висело в воздухе и проявлялось даже в том, как они обращались с инструментами, всегда держа что-то — молоток, лопату, гвоздь — наготове.

Бронвин вошла в дом, ее шаги были легкими, но половицы скрипели под ее весом — в таком запущенном состоянии находился дом, в котором жители деревни поселили свою «белую ведьму».

Комната была аскетичной: свежее белье, сложенное на кровати, одинокая свеча, наполовину сгоревшая в подсвечнике, в воздухе витал мягкий аромат лаванды. Она положила простыни на кровать, но тут ее взгляд и сердце привлекло задумчивое лицо леди Галадриэль.

Она не повернулась, когда Бронвин подошла к окну: ее взгляд был прикован к мужчине внизу. Он был раздет донага, пот серебристыми ручейками струился по его спине, когда он работал. Его туника лежала на бочке, а резкие, нарочитые движения мышц казались искусными и точными. Целеустремленное изваяние упрямой плоти.

Бронвин встала рядом с ней, сложив руки.

— Он неутомим, — сказала она.

— Он строит, — сказала Галадриэль ровным тоном.

— Что строит? — Бронвин не отводила взгляда, следя за неустанными движениями его рук, гнущих сталь по своему желанию. — Он может забрать кольца. Эльфы сломлены, их сила — воспоминание. Он мог бы это сделать. Но нет. Он просто бьет молотом.

— Он говорит о благородных целях.

Бронвин резко повернула голову, вглядываясь в лицо Галадриэль, словно надеясь найти какую-то трещину в фарфоровой маске ее лица.

— Ты ему веришь?

Галадриэль наконец отвернулась от окна, ее рука потянулась к шторе, будто она могла прикрыть ее от этого зрелища — или от того, что оно будоражило в ней что-то, чему она не хотела давать названия.

— Похоже, что да.

Бронвин наклонила голову, изучая ее, как художник изучает первые мазки незаконченного портрета.

— Ты выглядишь так, будто хочешь этого.

Галадриэль подошла к кровати и села, чувствуя себя хуже, чем следовало бы. Ребенок внутри нее зашевелился, затрепыхался под ребрами, напоминая о будущем, которое она несла перед лицом прошлого, которое не желало ее отпускать.

Бронвин осталась стоять у окна, ее плечи были напряжены, а подбородок вздернут вверх.

— Зачем ему это?

Галадриэль уставилась на свои руки, поглаживая ладони, подбирая нужное слово.

— Возможно, страсть.

— Страсть, — повторила Бронвин, — Мы никогда не говорим о том, что было в лесу.

— И не нужно.

Снаружи раздавался грохот молотка о сталь — неумолимый ритм, который никак не хотел стихать. Наконец Бронвин оторвалась от окна и медленными, нарочитыми шагами пересекла комнату. Она стояла перед Галадриэль, и ее тень падала на нее, как обвинение.

— Но это было, — сказала Бронвин.

— Было.

Галадриэль не подняла глаз, но сжала губы.

— Я это никак не называю, потому что это придаст ему сил.

— И все же, — прошептала Бронвин, — оно уже имеет над тобой власть.

— Как и над тобой, — сказала она.

Вдалеке завыл зверь Саурона. Как узнала Галадриэль за последние две недели, так он выражал свое недовольство, когда Безымянная Бронвин отказывалась с ним играть.

***Остов кузницы вырисовывался за спиной Саурона, как поверженный идол, с выступающими стенами и недостроенным жерлом. Он стоял в ее тени, закатав рукава до локтей, и с нарочитой медлительностью ел яблоко. Золотистая мякоть заиграла на солнце в его надкушенном ровными зубами яблоке, с чисто театральным жестом.

Приближение Галадриэль не ускользнуло от его внимания, хотя казалось, ему все равно. Она остановилась в нескольких шагах от него, скрестив руки на груди, с безучастным выражением лица.

Суматоха стихла, когда ее заметили рабочие — как люди, так и орки. Разговоры превратились в ропот.

Саурон перевел на нее взгляд, и на его лице появилась хищная ухмылка.

— Галадриэль, — промурлыкал он, — как смело, ты отважилась подойти так близко к логову дракона.

Гордо выпрямившись, она остановилась в нескольких шагах от него.

— Я пришла посмотреть, как продвигается работа в кузнице, — сказала она.

Он, конечно же, заметил это и поднял яблоко насмешливо предлагая.

— Хочешь откусить?

— Я пришла не для того, чтобы смотреть, как ты ешь, — ответила она, ее самообладание было на грани.

— Почему бы и нет, — сказал он, и его улыбка стала искушающий, когда он снова надкусил яблоко. — Ты могла бы от него что-то перенять. Яблоко сочное. Сладкое, но в то же время вяжет.

Ее ноздри вспыхнули, но она не поддалась на его приманку. Вместо этого она жестом указала на кузницу позади него.

— Вы неудачно расположили ее. Вентиляция задушит вас раньше, чем у огня появится шанс разгореться как следует.

— О, я справлюсь, — беззаботно ответил он, откусывая еще кусочек. — Бывало и похуже, не так ли? В конце концов, ты же была там.

— Ты когда-нибудь устаешь быть занудой?

Он слегка наклонился вперед, держа яблоко так, словно это была какая-то священная реликвия.

Ее контроль над собой ослаб. Она шагнула вперед, выхватила яблоко из его руки и швырнула его в грязь со всей силой урагана. Рабочие замерли, их инструменты зависли в воздухе.

Саурон посмотрел на выброшенное яблоко, потом на нее, и в его глазах мелькнула злость.

— Я ел его.

— Нет, не ел, — огрызнулась она.

Его бровь изогнулась, а ухмылка стала шире.

— Как ты думаешь, чего я жажду? — Он подошёл ближе, его голос понизился до рокота.

— Прекрати, — прошипела она, отступая назад, словно его близость обжигала.

Он рассмеялся, звук был насыщенным и раздражающе искренним.

— Ну же, не убегай. Наконец-то у нас что-то получается.

— Ты, — сказала она, ее голос дрожал от подавляемой ярости, — невыносим.

— А ты, — возразил он, оскалив зубы, — просто сияешь, когда злишься. Принести еще одно яблоко? Мне нравится, когда ты бросаешься в меня.

Уголок ее рта дернулся — предательское движение, едва заметное. Она повернулась на пятках, плащ затрепетал, как знамя на ветру, и зашагала прочь.

Саурон достал из корзины еще одно яблоко и вгрызся в него с жадностью человека, который действительно голоден.

***

Солнце скрылось за горизонтом, небо окрасилось в красные и пурпурные тона. Саурон стоял на краю неглубокого импровизированного бассейна, вырезанного из темного грубого камня. Рядом с ним стояло ведро с водой, теплой и мутной от предыдущего использования. К его коже прилипла грязь прошедшего дня, а на груди, руках и подбородке виднелись полосы сажи. Медленными, нарочитыми движениями он опускал тряпку в воду и проводил ею по коже, оттирая следы труда.

Он позволил своим мыслям блуждать, чтобы ослабить напряжение, но не находил того покоя, какой желал обрести.

Дверь захлопнулась.

Он не вздрогнул, не обернулся. Так врывалась в комнаты только Галадриэль.

— Ты предсказуема, знаешь ли, — сказал он, не глядя, и голос его скользнул в пространство, как по маслу. — Я был почти уверен, что ты позволишь мне закончить, прежде чем ворвешься в комнату для новой стычки.

— Заткнись.

Он повернул голову, одна бровь выгнулась дугой, уголок рта подернулся ухмылкой. Его обнаженная грудь была покрыта капельками, которые стекали по ней, как блуждающие ручейки.

— Я могу попробовать.

Он неторопливо наклонился вперед, опираясь локтями на край раковины.

— Хотя тебе может не хватить моей сообразительности.

— Как именно Эонве удалось победить тебя, Саурон?

Это заставило его задуматься, хотя выражение его лица оставалось безумно спокойным. Он снова опустил ткань в воду и с неторопливой осторожностью выжал ее.

— Ты уже знаешь, как, — сказал он.

— Расскажи мне еще раз.

Он вздохнул и выпрямился, его голос звучал устало.

— Копье Создателя, — сказал он. — Подарок Ауле.

Галадриэль не шелохнулась, хотя костяшки ее пальцев побелели, когда они ухватились за косяк.

— Знаешь, боги не сказали Гил-Галаду, что выбрали Эонве для внезапного нападения на Моргота. Они не предвидели этого, пока его темный ихор не просочился на сапоги Гиль-Галада. Но ведь они всегда были так осторожны со своими секретами, не так ли? Держали себя в стороне от нас, наблюдали, но не видели.

— Некоторых из нас видели, — легкомысленно заметил он, и ухмылка вернулась к нему, когда он продолжил мытье, поглаживая мочалкой плечи. — Кажется, я припоминаю много внимания, направленного в мою сторону.

Она не обратила на него внимания, ее голос набирал силу, словно прилив.

— Да. Был один, который был менее осторожен. Восхитительный. Кузнец, который никогда не мог удержаться от хвастовства. Накануне моей помолвки с Келеборном Золотой Король пригласил его в Тирион на праздник.

Руки Саурона замерли.

— А он так и не явился, — произнесла она, голос ее стал резче, — вместо этого он сражался со своим братом на берегу. Шуточный поединок, о котором эльдар шептались неделями. В каждом раунде он побеждал.

Он встретил ее взгляд: ухмылка исчезла, сменившись чем-то более мрачным.

— Мне сказали, что ты тоже не пришел на вечеринку.

— Тогда он не был в цепях, но, — сказала она, не обращая на него внимания, — все равно.

Саурон отвернулся, глядя в маленькое импровизированное зеркало на стене, где Галадриэль тоже искала его взгляд.

— Я слышала твои слова, хотя ты хотел бы, чтобы я их забыла. Ты боишься. Твоя сила уменьшилась. Я умаляю тебя. Наш ребенок сокращает твои силы.

Его челюсть сжалась, на лице мелькнуло что-то грубое.

— Ты боишься, потому что знаешь секрет, который Айнур хранят от всех остальных, — сказала она, и ее голос стал неумолимо повышаться. — Участие в земных потворствах лишает тебя силы. Ты случайно зачал ребенка. И теперь твоя магия не работает.

Салфетка упала в таз с влажным шлепком. Он быстро двинулся вперед, сокращая расстояние между ними, его фигура возвышалась, а голос был низким и напряженным от гнева.

— Хочешь поговорить о страхе? Давай поговорим о страхе. Только один из нас боится того, кто он есть, Галадриэль, и это не я.

Она вздрогнула, но не отступила.

— Ты прячешься за праведностью, — продолжал он, и в его голосе слышалось шипение. — Ты говоришь о моем страхе, чтобы избежать столкновения со своим собственным. Ты боишься того, чего хочешь. Того, что ты уже выбрал. Огонь, который ты раздуваешь, потому что не можешь помочь себе.

Ее приоткрыла рот, но слов не последовало. Он надеялся, что она признает за ним честь этой победы. Не повезло.

— Ты не пойдешь за кольцами, потому что без твоей магии они бесполезны для тебя. Ты не можешь ими управлять.

Он резко отступил назад, его движения были резкими, словно он перерезал невидимые путы.

— Каждый день как битва, — с горечью сказал он, и в его тоне прозвучало что-то обреченное, — Когда-нибудь станет легче? Или нет?

Он повернулся и оставил ее стоять на месте.

В один из этих дней она последует за ним.

***

Бронвин не удивилась услышанному. Накрыв леди Галадриэль еще одним одеялом и затушив последнюю свечу в залитой лунным светом комнате, она сказала:

— Когда-нибудь он скажет правду.

***

На Андуине потускневшим золотом играли блики умирающего солнца, а речная гладь разбивала свет на беспокойные осколки. Саурон присел у выложенного им ранее из камней углубления, на дне которого плескалась вода из реки, до дрожи холодная даже в сумерках. Его руки, покрытые сажей и кровью, оставшейся после долгого трудового дня, сгибались, когда он оттирал себя, и сырость, скребущая тряпку по коже, раздражала его больше, чем холод воды. Он зашипел сквозь зубы, и этот звук прорезался сквозь низкое журчание текущей реки.

Когда она заговорила, это не было прелюдией — ни шороха ткани, ни щелчка веток. Ее голос прорезал воздух так, словно ждал этого три тысячелетия.

— Так вот как выглядит то, что бог не может понять.

Саурон замер, его пальцы вцепились в тряпку, словно она могла его удержать. Он оглянулся через плечо, вода капала с его волос на грязь внизу.

— Я ждал тебя ближе к полуночи.

Она не отводила взгляда, выражение ее лица напоминало скульптуру, высеченную из древнего гнева, который ее так и не научили хоронить. Край ее плаща зашептался о камни.

— Ты потерял свою силу. Она ускользает из твоих пальцев с того дня, как ты выполз из Мандоса вместе со своей собакой.

Он рассмеялся — низкий, скрежещущий звук разнесся по равнине.

Он встал во весь рост, и по его спине стекала вода.

— Вы репетируете эти реплики или они приходят сами собой?

— Я видела, как ты боролся, — продолжала она, не останавливаясь. Ее слова были точны, как стрелы, выпущенные в определенной последовательности. — Месяцы ты провел в Мандосе, пытаясь склонить митрил к своей воле, и все, что у тебя получилось, — это шавка, гоняющаяся за эльфами ради царапин на животе. Твои волки разрывали нашу плоть на кровавые клочья.

— Дай ему шанс, я уверен, что в один прекрасный день он покажет на что способен.

— Даже деревья в Мирквуде отвернулись от тебя.

— А я-то думал, что ты восхищаешься упорством, — сказал он и потянулся за чистой тряпкой, накинутой на ближайшую ветку. — Но да, Галадриэль, ты права. Моя магия уже не та, что прежде. Вот почему мы здесь — в Осгилиате, последнем месте, где Андуин еще поет силой. Кузница над рекой, хранящей старые обиды природы.

— И что именно ты надеешься здесь создать? — спросила она, сложив руки на груди. — Еще одну мерзость сшитую из обрывков своей тьмы.

Его улыбка стала шире, а глаза потемнели, в них блеснул клинок в бархатных ножнах.

— Точный удар, — сказал он, подойдя ближе, и вода заструилась по его босым ногам. — Но разве не это у тебя получается лучше всего? Метко поражать цель.

— Ты сказал мне, что носишь это лицо, потому что глаза смертных находят все прекрасным. Почему же ты настаиваешь на том, чтобы растратить эту человечность?

Челюсть Саурона сжалась, и в его гримасе веселья появилось достаточно морщин, чтобы заметить его гнев. — Не говори со мной о человечности, — прорычал он, подойдя так близко, что у нее перехватило дыхание. — Не тогда, когда это ты пришла ко мне, а не наоборот.

— Угрожаешь? — ее руки метнулись вперед, захватывая его лицо между собой, прижав ладони к его влажной коже. На мгновение мир словно замер, журчание реки отошло на второй план.

— Если бы и существовала ипостась тебя, которую я могла бы полюбить, — сказала она, ее голос дрожал, — то это была бы именно она. Та, что не может лгать. Та, что сострадает.

Он замер: жар ее прикосновений сжег то немногое, что было в нем изначально. Он хотел было что-то произнести, но она отступила назад.

Отвернувшись, она больше не смотрела на него, и ее силуэт исчез в тени, оставив его стоять в наступающей темноте, а его тело дрожало от чего-то, чему он не мог дать определения.

Когда-нибудь он последует за ней.

***

Земля под сапогами Галадриэль рассыпалась в пыль, словно сам город пытался удержать ее.