3. Не вижу зла, не слышу зла, не говорю о зле (2/2)

Иногда между ними случались разговоры следующего характера:

— Ты опять на диете своей?

В старшей школе Момока экономила. Страшно — постоянно пересчитывала карманные деньги, прикидывая сколько сегодня потратить можно и на что. Нужда была не острой, но ощутимой: дома работала только мама. Таро уставал в университете, Момоку пока никуда не брали. Говорили, что очень маленькая. Не рисковали.

Предлагали попробовать в следующем году, чтобы уж наверняка. Поэтому помимо йен в бумажнике Ота отсчитывала и дни в календаре до нового учебного семестра.

— На, попробуй. Мама сделала слишком много, я один не осилю, — и тыкал в ее сторону подцепленным палочками куском огурца.

С друзьями у Момоки все еще не ладилось. Зато Бачиру она видела часто — так поняла, что у него с общением тоже не все гладко. «Чудной» ведь. «Настоящий фрик» же.

Ота с опаской покосилась на предложенный огурец и отвернулась.

— Спасибо, не надо мне.

— Да ешь ты, дурилка картонная.

«Дурилка» не обижала, наоборот — отдавала чем-то домашним и спокойным. Момока снова посмотрела на задержавшего в воздухе руку Бачиру. Живот при мыслях о еде завыл, как дикое животное.

— Ну, открывай ро-о-от.

Она смутилась и сама не поняла от чего: от причуд голодного организма или от того, что все предложение с любой из сторон казалось жутко неловким. Момока опять порадовалась тому, что вокруг никого нет и несмело подалась вперед:

— Давай уже…

— Жуй! — радостно завопил Мегуру, без предупреждения заталкивая ей овощи промеж приоткрытых губ.

Красноухая от эмоций Ота чуть не поперхнулась, но с благодарностью принялась предложенное переваривать. Как ни крути, а есть действительно хотелось.

— Я тебе тоже что-нибудь приготовлю потом…

— А? Тогда буду ждать.

Слово Момока сдержала. Правда, созрела для этого только к февралю.

Закупилась накануне горьким шоколадом и сливками, с особым трепетом выкроила дома два часа — чтобы мама не успела вернуться с работы, а Таро все еще был в университете. Потом пришлось отмывать почти всю кухню, но Момока не расстраивалась: главное ведь результат. А результат она проверила на зуб сама и убедилась, что получилось хорошо.

Затем красиво уложила в подарочную коробку, перевязала широкой белой лентой. Бант переделывала несколько раз: Момо все казалось, что он кривит, а после третьей попытки материал стал некрасиво сминаться. В конце концов она взяла другую ленту, завязала с первого раза и не глядя отставила в сторонку. До утра.

Она никогда не дарила мальчикам шоколад. Даже по-дружески, даже брату. Момока часто видела, что подружки в средней школе не пренебрегали такой практикой. Но для нее, и без того до жути стеснительной, эта традиция значила чуть больше, чем жест приличия. Потому и казалась более смущающей.

Целый день она уговаривала себя вручить несчастную коробку адресату. Дело пяти минут: выйти в коридор, пройти до нужного класса, остановиться у правильной парты. Момока знала абсолютно все подробности, каждую деталь, которая ей была нужна. Девочки вокруг времени зря не теряли — не одна она потратила вечер накануне на самодельный шоколад. Но Ота стеснялась и медлила, от волнения у нее потели ладони, оставляя следы на стерильно белой упаковке.

С силами она так и не собралась.

— О, это что, шоколад? — спросил у нее ближе к вечеру Бачира, когда нашел у питьевых фонтанчиков.

Момока, сидевшая на полу и терпеливо ожидавшая конца его тренировки, поджала плечи и мысленно чертыхнулась. Надо было убрать эту коробку в сумку, чтобы не травить душу. И не позориться…

Но уже поздно.

— Д-да…

— Прикольно. Сама делала?

Ота вскинулась и, встретившись с ней взглядами, Бачира усмехнулся. Понял без ответа.

— Очень в твоем стиле. Дарить кому-то собралась?

«Сердце из груди сейчас выпрыгнет», — подумала Момока, сильнее сутулясь. Она отвернулась и нечленораздельно пробормотала.

— Нет, не буду.

— Чего так? Неужели отказали?

Момока не ответила — только прерывисто вздохнула.

— Ну и ну… Дурак он, Момо-чан. Не кисни.

«Он не понял. Как же славно, что он не понял!..»

— Я вот в этом году вообще ничего не получил, так что этот твой вообще…

— Бери.

— А? Чего?

— Угощайся. Не пропадать же… Добру.

Бачира опустился к ней, одним движением развязывая злосчастный бант на коробке. Подцепил шоколадный кусочек и, прежде чем отправить его в рот, бросил очередной быстрый взгляд на Момоку. Словно не был уверен, действительно ли она разрешила.

Ота разрешила. На этот раз — показательно вскинутыми бровями.

— Вкусно, Момо-чан! Очень вкусно!

— Тогда ешь…

— Балуешь сегодня!

Бачира очень быстро изничтожил ее вечерние труды. Момока все это время сидела молча, наблюдая за ним с мягким снисхождением.

Все-таки шоколад нашел того, ради которого с таким усердием создавался.

В тот вечер Бачира тоже провожал ее домой. Вернее сказать, они гуляли — лето, погода в Тибе так и шептала: остановись, полюбуйся. Мегуру сначала гонял мяч на уличной площадке, потом угощал ее мороженым. Через традиционное «не надо, я не хочу» от Момоки.

— Я тебе чем-нибудь отплачу, — пообещала Ота, выбрасывая палочку в урну.

— Да-а-а? И чем?

— Не знаю. Придумай.

Момока часто так ему обещала. И Бачира обычно тоже придумывал «плату» сам — обычно это была домашняя работа. Или разъяснение материала для контрольной. Что угодно кроме физики: этот предмет они не понимали на двоих.

— А я уже придумал.

— Ну?

— Поцелуй меня.

Ота даже поперхнулась. Остановилась, сильно закашлявшись в ладонь. Сначала она подумала: «Да быть такого не может, я ослышалась». Затем шальные мысли в голове прошептали: «А если не ослышалась?..»

— Ч-чего?.. — давясь смущением, пробормотала Момока.

И вылупилась во все глаза на Бачиру, который смотрел на нее так спокойно, как не смотрел никогда прежде. Пожалуй, практически по-философски.

Правда, уже в следующий же момент он усмехнулся и воскликнул:

— Поверила! — после чего возобновил шаг.

Ничего не соображающая Момока осталась стоять, растерянно глядя ему вслед. В конце концов Мегуру отыскал совесть и, оглянувшись, добавил:

— Забей, Момо-чан. Я не буду тебя заставлять. Дождусь, пока ты захочешь сама.

— Н-ну и шу-шуточки у теб-бя!

— А кто сказал, что я шучу?

— П-прекрати!

— Ого, да ты уже как помидор… Больно, Момо-чан!

Смелости сказать, что Момока уже давно хотела «того самого», не хватило. Да и она сама не знала, что делать со своими чувствами. Все казалось новым, незнакомым и страшно запутанным, как нить в шерстяном клубке. А совсем скоро стало неважным — потому что, как назло, внезапно случилась новая трагедия.

Дома было тихо. В смятении, от которого приятно покалывало кончики пальцев, Момока прошла по коридору. Завернула на кухню, размышляя: «Как-то подозрительно, сегодня все уже должны были вернуться…»

И увидела брата, который бездумно смотрел в одну точку.

— Таро?

Момотаро не откликнулся. Тогда Момока обратила внимание на битую посуду, окружавшую брата. И вообще кухня выглядела так, словно пережила ураган. Страшные мысли полезли в голову, как черви после дождя.

— Ч-что случилось?..

Тогда она вспомнила. Поняла, на что все это было так похоже.

На день, когда не стало их отца.

«Мама».

Не помня себя от страха, Момока побежала наверх, в комнату матери. Дернула на себя ручку двери с такой силой, будто хотела ее вырвать, и…

Вышла она оттуда только полчаса спустя. Абсолютно опустошенная.

— Прости меня, — тихо проскулил Таро, когда Момока вернулась на кухню.

Момо ничего не ответила. Наклонилась, чтобы подобрать осколки — ей нужно было чем-то занять руки. Иначе услышанное затянуло бы в истерику и ее, а не только их мать.

— Я не хотел, чтобы так вышло, — судя по голосу, Таро плакал. — Я думал… Так будет лучше всем. Мы ведь жили, едва сводя концы с концами… Я просто хотел это исправить…

Она на него не смотрела. Не могла.

— Момока, прошу тебя…

— Сколько? — глухо спросила она, глядя в пол. — Сколько ты занял, Таро?

Брат не ответил. Момо выбросила то, что осталось от посуды, в мусорное ведро, и услышала тихие рыдания. Сердце ее облилось кровью.

Так же этажом выше от бессилия плакала мама.

Она подошла к Таро и чопорными, почти механическими движениями, погладила его по голове. Посчитала, что так было нужно.

— Прости меня…

Сморгнув слезы, Момока обняла его за шею. Таро прижался щекой к ее животу, всхлипывая, как маленький ребенок. Момо не знала, что чувствовать.

— Все будет хорошо, — бесцветно прошептала она.

В свои же слова ей не верилось. Мир под ними беспощадно раззявил голодную зубастую пасть.

Мучаясь от финансовых трудностей, Момотаро занял деньги. Много денег. Он думал, что совершает благо, но существовала одна неудобная правда: Таро думать умел плохо. Деньги брат занял не у тех людей. И не на тех условиях, на которые рассчитывал.

Сначала он надеялся, что решит ситуацию тихо. Взял отложенные деньги матери, чтобы быстро вернуть занятое. Но те люди решили, что этого недостаточно. И они начали требовать свое активнее.

Тогда Таро и раскололся.

В одно мгновение на их семью упали огромные долги. Они лишились даже номинальной подушки безопасности. Коллекторы звонили каждый день. Мама из-за нервов начала кричать по ночам. Момоке пришлось срочно искать подработку. Они и раньше жили с трудностями, но теперь те неприятности показались пылью.

Момока и подумать не могла, что начнет считать дни, когда страдала от приставаний Ивасаки, своим самым беззаботными временем.

Из-за происходящего она совсем выпала из жизни: стала хуже спать, меньше есть и ожидаемо скатилась по учебе. Дома постоянно стояла ругань — несмотря на то, что вина за случившееся лежала на брате, помогать выбираться из положения он не спешил. Из-за этого находиться рядом с ним стало совсем невыносимо.

Она много плакала, но тихо. По ночам, в подушку, без звука — и постоянно думала об отце. Думала, что он бы сказал на этот счет. Или что он никогда бы такого не допустил.

А Момока допустила. Ота часто корила себя: вот, если бы обращала на брата чуть больше внимания, то все бы поняла. Таро ведь простой, как монета в одну йену — она бы заметила его нервозность. И смогла бы вовремя это предотвратить.

Однажды мама пришла к ней вечером и сказала:

— Боюсь, нам придется продать дом.

И Момо совсем потерялась. Не спала целую ночь, ворочаясь в постели, как душевнобольная. «Если мы продадим дом, у нас совсем ничего не останется», — думала она, и эта мысль пугала до холода на позвонках.

Будет ли у них будущее, если они потеряют и крышу над головой? Или даже так не получится из вечной кабалы? Мир скручивался до невообразимого состояния, и становилось тяжело дышать.

Но на следующий день ей пришло письмо.

«Уважаемая Ота Момока,

Вам пишет специалист маркетингового отдела футбольного проекта «Синяя тюрьма». С радостью сообщаем, что Ваши выступления на соревнованиях по каратэ среди учеников средних школ привлекли наше внимание…»

Момока не разбиралась, откуда столько серьезная организация узнала о соревнованиях, которые проходили по меньшей мере два года назад. Ей было все равно, что это за «Синяя тюрьма» такая вообще.

Оту волновало только одно.

«За успешное выступление каждый участник группы поддержки получит гонорар в размере…»

Это не было баснословными деньгами. В случае их долгов — просто капля в море. Но даже такой капли хватило бы, чтобы вздохнуть спокойно. Хотя бы на несколько дней. Момока не видела причин отказываться.

Даже с учетом того, что она понятия не имела, что такое чирлидинг.

***

В их зале сломалась вентиляция. Поняли они это после обеда, когда пот на тренировке начал сходить градом. Тренер Томура сначала хмурила брови на просьбы сбегать за водой, но позже, заметив, что подшефные совсем выдохлись, дала вольную.

Через час она все же поняла, насколько ситуация серьезная: Сакаи Мива, чернобровая малокровная девчонка, сникла и, охнув, грохнулась на пол. К ней сразу же подбежали Имай и Уэно — одна принялась хлопать по щекам, а другая махать руками, чтобы создать какой-никакой свежий воздух.

Тренер молчала ровно две с половиной минуты, а потом выгнала всех: Сакаи — в медблок, Имай и Уэно — ей в сопровождение, остальных — ждать в коридор.

В «Синей тюрьме», большой герметичной коробке без окон, в отсутствие нормальной вентиляции тренироваться было невозможно. Понимали это все, поэтому следующие сорок минут покорно ждали тренера.

— Переходим в другой блок, — вернувшись, распорядилась Томура. — Сакаи, у тебя выходной. Не хватало, чтобы еще приступ случился.

Пришедшая в себя Мива покивала головой и, понурившись, ушла прочь. Остальные, собравшись в организованную кучу, поплелись за Томурой через автоматически раскрывающиеся двери.

В другие блоки они раньше не ходили: запрещалось. Спали, занимались и ели чирлидерши в пределах четко ограниченного периметра. Не сказать, что они чувствовали себя взаперти — даже выделенная им площадь тянула масштабами на неплохой спортивный комплекс. Но интерес, как одно из самых древних чувств, брало верх, и по пути девушки вертелись из стороны в сторону, восторженно раскрывая рты.

— Бли-и-ин, — тихо протянула Хори, — а я даже не думала, что «Синяя тюрьма» настолько большая!..

— Это иллюзия, — пояснила ей Хаяши. — Из-за формы коридоров кажется, что мы прошли много, хотя на самом деле — всего десять метров.

Хори вскинула брови.

— Правда?!

— Ага, а еще Санта Клаус существует, — буркнула Мори. — Над тобой издеваются.

— Не издеваются, а подшучивают.

— Хаяши-семпай!

Наблюдая за ними краем глаза, Момока хихикнула в ладошку. Они остановились около очередных дверей, обступив тренера со всех сторон.

— Вентиляцию настроят к завтрашнему дню, сегодня позанимаемся здесь, — сухо промолвила Томура. — Все равно вам пора отвыкать от нашего зала.

Она нажала комбинацию клавиш на цифровой панели, и двери раскрылись. Чирлидерши шагнули внутрь и обомлели от увиденного. Момока — так точно.

Целых две недели они занимались в небольшом помещении, оснащенном комплектом спортивных матов и видеокамерами: после каждой тренировки все дружно садились на пол, просматривая записи и разбирая свои ошибки. По сути, это был обычный зал для занятий спортом. Или танцами. Ничего необычного.

Томура же их привела в настоящий спортивный павильон. Который был, во-первых, раза в два больше их тренировочной площадки, а во-вторых — порядка на три светлее. И дышалось здесь явно легче. Под ногами — имитация зеленой травы, расчерченная белыми линиями. Почти что классическое футбольное поле.

А еще они здесь были не одни.

— Мамочки! — пискнула Хори. — Девочки, смотрите, это же он!..

Наученные горьким опытом ежедневного восхищения Сайо девушки сразу поняли, о ком речь: Исаги Йоичи они заметили моментально. Даже в толпе других парней.

— Тихо, Хори, тихо, — взяла ситуацию под контроль Нао и оттащила остолбеневшую от чувств бедняжку от прохода. — Держи марку.

Глядя на эту картину, Мори недружелюбно фыркнула, но тоже замедлилась и вытянула шею. Точно выискивала кого-то в толпе. Момока же — напротив — намеренно повернулась к парням спиной, закрыла глаза и принялась активно мысленно молиться.

Лишь бы нет, лишь бы нет…

Вселенная снова над ней насмехалась.

— Момо-чан! Эй, Момо-чан! Да я здесь, Момо-чан!

Ота несмело разлепила ресницы и столкнулась взглядами с недоумевающими чирлидершами. Надеяться, что они неправильно расслышали ее фамилию, было глупо. Тем временем Бачира позади продолжал надрываться в попытках обратить на себя внимание.

— П-простите, п-простите! — тихо выпалила Момока, сгибаясь в сконфуженном поклоне. — П-пожалуйста, давайте с-сделаем вид, что н-ничего н-не было!..

Лица ее коллег по ремеслу менее удивленными не стали. Но первой взяла себя в руки все та же Хаяши:

— Ла-а-адненько, — протянула она. — Как скажешь.

А в следующую минуту помещение наполнил внезапный голос, который Момока еще не слышала:

— Мои неограненные алмазы, не задерживаемся. Покидаем поле и не тратим время на возникшие обстоятельства.

«Возникшие обстоятельства» утрамбовались в углу поля, провожая уходящих спортсменов с плохо скрываемой заинтересованностью. Все, кроме Момоки — она по-прежнему продолжала смотреть в пол и отчаянно краснеть.

— Ну, чего застыли?! — грубо окликнула всех Томура, когда они остались без лишних глаз. — Специальное приглашение нужно? Продолжаем — теперь-то никто из вас точно в обморок не падает.

И добавила тише:

— Надеюсь.

***

Момока знала, что Бачира умотал в «Синюю тюрьму». Более того — по его словам — она узнала об этом самой первой.

— Скучать-то будешь?

Ота, закрывавшая в тот момент смену, поудобнее зажала телефон между плечом и ухом и сказала:

— Посмотрим…

Спустя месяц адовой нервотрепки, ей удалось устроиться на работу. Об удобстве и комфорте речи больше не шло — только бы взяли. Их семье была важна любая завалявшаяся мелочь, поэтому Момока работала каждый свободный час. Из-за этого времени не оставалось ни на что.

На Мегуру в том числе.

Они продолжали учиться в разных классах, а после уроков Момока сразу бежала на работу, поэтому встречаться они начали крайне редко. Первое время Ота так заматывалась, что существование Бачиры Мегуру в принципе выплыло из ее сознания. Пока он сам, вполне себе реальный и материальный, не подкараулил ее у школьного кабинета.

— Ты куда пропала?

Пришлось ему рассказать: аккуратно, чтобы не посвящать в лишние детали. Момока не хотела от него что-то скрывать, скорее делала это ради своего душевного равновесия. Мысли о непростой жизненной ситуации вызывали у нее приступы паники и мигрени.

— Фух, а я-то думал, что-то серьезное!

Будь Ота чуть менее уставшей, устроила бы истерику. И рассказала бы ему, насколько в действительности все серьезно. Но она лишь пожала плечами и пошла дальше.

— Я думал, ты больше не хочешь со мной общаться.

Она вдруг остановилась и в растерянности уточнила:

— Почему?..

Теперь пришел черед Бачиры разводить руками:

— Не знаю, я ведь странный.

Пока она моргала и пыталась придумать, что ответить, вдруг вспомнился давний разговор семпаев:

«Ну и чудной этот Бачира…»

«Да уж, настоящий фрик…»

На душе стало тоскливо.

— Ерунды не придумывай.

За время ее «детокса» неожиданные новые чувства утихли, но не пропали. Тем вечером Момока с удивлением осознала, что они наоборот как будто стали крепче.

«Если бы это произошло в другое время…»

Сейчас ей было вовсе не до игр с сердечными метаниями.

— Мама в четверг делает картофельную запеканку. Спрашивала, сможешь ли ты зайти.

— Твоя мама?

— А что, твоя тоже?

Ладно, иногда даже самые возвышенные симпатии к нему пасовали перед гневом. Пару раз даже бывало, что Момока прикидывала — не использовать ли пару приемов каратэ на самом Бачире?

Зная его, он остался бы — без иронии — в восторге.

— Так что, ты придешь?

— Постараюсь.

С запеканкой у них не сложилось: Момока не смогла отпроситься со смены, а несколькими днями позже Бачиру забрали в «Синюю тюрьму». Потянулись скучно-серые дни, состоящие из работы, учебы и семейных скандалов.

Ота осознала, насколько в действительности была одинока. Несколько месяцев ощущались как десять лет, которые вовсе не метафорически сказались на ее внешности: углубились синяки под глазами, пожухли и рассеклись волосы. Так продолжалось, пока она сама не оказалась в этой огромной синей коробке.

А после — с первого же дня одни радости. И первой из них стала Хори Сайо.

«Ого, так ты оказывается мне семпай! Можно я буду называть тебя «Момо-семпай»?»

За ней следом потянулись остальные. Девочки в команде оказались не такими, как в старшей школе — приветливыми, веселыми, компанейскими. Стеснительная Момо сначала переживала, что снова нарвется на неудачу, но этот коллектив принял ее радушно. Никто даже на ее заикания внимания не обращал. Ни разу!

Авантюра, на которую она пошла исключительно ради денег, неожиданно обернулась сплошной радостью. Которую временами омрачал только один момент.

Пункт в договоре, запрещающий коммуницировать с участниками проекта.

***

«И что это такое было?»

«А как давно ты вообще там?»

«Момо-чан, ну сколько можно молчать?»

Напряженно сопя, Ота буравила взглядом всплывающие на экране телефона сообщения. Не вынося такой пытки, она опустила руку с телефоном и устало закрыла глаза.

Хаяши советовала Хори написать Исаги Йоичи. Но разве это не запрещено правилами? Разве им можно общаться, даже если по переписке? И если так разрешено, то может ли она сама…

Игнорировать Бачиру было мучительно тяжело. Но Ота боялась — не столько обнуления контракта, сколько выплаты теоретической неустойки. В ее жизни и так слишком много долгов, чтобы влезать в новые.

Вдоволь натерзавшись, она вздохнула и зашла в общую спальню.

Послеобеденная тренировка, как и предполагалось, закончилась в восемь. Томура отпустила их, перед этим предусмотрительно сопроводив в «родной» блок. До отбоя оставалось немного свободного времени, которое каждая из девочек была вправе тратить, как заблагорассудится.

Кто-то уходил в тренажерный зал, кто-то пересматривал записи с — преимущественно мужских — тренировок, кто-то бездельничал на кроватях. Момока в это время обычно уходила на ужин с Хори и Мори, а потом занималась своими мелкими делами. Сегодняшний вечер не должен был отходить от привычной траектории — Ота просто зашла за расческой, чтобы потуже перевязать волосы.

Но у высших сил на все были свои планы.

— Ота, — окликнул ее тихий мелодичный голос, — ты не собираешься сейчас в душ?

Момока обернулась и, чуть испугавшись, увидела рядом Абэ-сан. Та, серая в облученном приглушенным светом сумраке, всегда появлялась очень неожиданно. И передвигалась до отвратного тихо.

— Н-нет…

На бледном лбу Абэ чуть дрогнули светлые брови. На секунду она показалась Момоке разочарованной.

— Ясно. Извини, что отвлекла.

— Но могу сходить и сейчас, — выпалила Момока. — Я никуда не тороплюсь.

— Если тебе удобно.

С Абэ Савако у них сложились в какой-то мере особенные отношения. Правильнее сказать: Момока стала единственным человеком, с которым Савако хотя бы разговаривала. Все началось в тот же первый день, когда они разбирали спальные места. Оте посчастливилось занять нижнюю полку. Абэ же поселилась ярусом выше.

Оказавшись ближе всех друг другу, они как будто автоматически лишились права друг друга игнорировать. Или во всем была виновата Момока, которая так или иначе выводила Савако на разговор.

Спустя несколько дней Абэ и сама «оттаяла»: они начали часто есть за одним столом. И вместе ходить в душ — в их блоке душевые предполагали две смежные кабинки. Ни с кем другим мыться Савако, по скромным наблюдениям Оты, не рвалась.

И Момока понимала почему.

Она заметила их еще в первый раз. Затянувшиеся белые, только заживающие бледно-розовые и свежие, отливающие ярко-красным цветом. Разной длины и формы, то кучкующиеся рядом, то отдельные, как будто потерявшиеся. Средоточились они обычно на бедрах и плечах — тех местах, которые удобно прикрывала одежда.

Порезы. Абэ Савако была покрыта ими, как леопард пятнами.

Ота слышала о таком — о практике, которая посредством физической боли позволяла заглушить боль душевную. Одно время, когда потрясение от смерти отца только отравляло ей разум, даже сама хотела попробовать. Но не решилась. Слишком страшным и неправильным ей казалась эта идея.

Но в жизнь Абэ-сан Момока лезть не рискнула. С малознакомыми людьми такое не обсуждают. А с Савако они хоть и неплохо ладили, но все равно друзьями не были. Абэ вообще не горела желанием обзаводиться тесными знакомствами.

Поэтому Момока умело отводила глаза и тупила взгляд. В конце концов, кому, как не ей знать, что такое — не влиться в коллектив.

И какого держать внутри себя сотню неудобных секретов.