Глава 3. После (2/2)

Что, черт возьми, это вообще было?

Он провел языком по внутренней стороне губ. Во рту оставался странный, сложный привкус. Не только ее — соли, кожи, чего-то безумно женского и запретного. Была в нем и горьковатая нота, химическая, чуждая. Зелье. Однозначно. Вопрос — какое? И откуда? Грейнджер, эта ходячая энциклопедия правил, сама бы никогда… Нет, конечно же нет. Значит, подстроили. Кто-то из ее «доброжелателей». Мысль вызвала знакомую, почти привычную волну презрения к тем, кто решал споры столь низкими методами. Но на этот раз презрение было окрашено чем-то другим. Чем-то острым и темным.

А он? Он тоже попал под действие? Мог ли он получить дозу через ее горячий, жадный рот, через слюну? Его разум, научный и прагматичный, тут же принялся анализировать симптомы. Нет. Нужно было быть честным. С самим собой, по крайней мере. Он «загорелся» не в тот момент, когда их губы слились. Это был лишь фитиль, поднесенный к уже готовому вспыхнуть пороху.

Он загорелся раньше. В коридоре. Когда увидел ее. Не ту Грейнджер, что ходит с поднятым подбородком и готова прочитать лекцию о морали. А эту. Растрепанную, с волосами, вырвавшимися из плена, с глазами, в которых плясали черные демоны желания. От нее исходила аура такой дикой, неконтролируемой силы, что у него перехватило дыхание. Это было страшнее любого заклинания. Потом — ее нападение. Не магическое, а физическое. Грубое, неожиданное, лишенное всякой изворотливости. Женская рука, вцепившаяся в его рубашку с силой, которой он от нее не ожидал. Импульс, с которым она втолкнула его в эту дыру… В этом было что-то первобытное, властное. И это его возбудило. Не зелье. Она.

А все, что было потом… Перед его внутренним взором, будто сквозь дымку, всплыли образы. Не целиком, а обрывками, как самые яркие кадры из запретного фильма. Белая, нежная кожа, обнаженная под грубым движением его руки. Звук рвущейся ткани ее блузки. Ее вскрик, когда он взял ее грудь ртом, не с нежностью, а с той же яростной жадностью, что владела им. Ее ноги, обвившие его бедра. Ее ногти, впившиеся ему в спину сквозь рубашку — боль, которая была не болью, а пощечиной его гордыне и одновременно — самым сладким одобрением.

От этих воспоминаний в паху снова возникло знакомое, предательское давление. Он стиснул зубы, заставив себя сделать глубокий, ровный вдох. Не сейчас. Сначала нужно разобраться в этом бардаке.

Наконец, когда дыхание более-менее выровнялось, а мысли перестали метаться как угорелые, он толкнул дверь и вышел в коридор. Прохладный воздух встретил его как давно забытого друга. Он шел в подземелье Слизерина неторопливо, стараясь, чтобы походка не выдавала внутренней тряски. Встретив пару младшекурсников, кивнул им с привычным, холодным высокомерием. Маска все еще держалась. Хорошо.

Спальня в сырой, но роскошной гостиной Слизерина встретила его стерильной, стабильной тишиной. Здесь все было упорядочено, предсказуемо: темно-зеленые шелковые пологи, резные деревянные кровати, отражение подводного света в черных лакированных поверхностях. Его мир. Чужой для нее. И он только что впустил ее в самое сердце своего физического существа. Абсурд.

Он машинально взял с полки чистые штаны для сна из темного шелка и направился в общую душевую. Включил воду. Уже практически почувствовал, как горячая струя ударила бы по коже, смывая пот, запах травы и её запах. Он застыл, глядя, как вода могла бы уносить в слив последние физические свидетельства катастрофы.

Смыть все это и забыть? Списывать на случайность, на ошибку, на действие постороннего зелья?

Нет.

Он резко выкрутил кран. Не сейчас. Он не хотел стирать это. Он умыл только лицо, насухо вытер его грубым полотенцем и натянул шелковые штаны. Ткань была прохладной и скользящей, непривычно нежной на разгоряченной коже.

Вернувшись в спальню, он лег на кровать, закинув одну руку за голову. Другая рука лежала на прохладном шелке простыни, пальцы слегка водили по ткани, будто вспоминая другую текстуру — грубую шерсть ее юбки, тонкий хлопок ее трусиков, горячую, влажную кожу под ними.

Он смотрел в темноту потолка, где блики от света единственного тусклого факела рисовали смутные, зыбкие узоры. И на его губы, против его воли, наползла улыбка. Не та, что он носил как доспех — язвительная, презрительная. Другая. Лукавая. Глубоко довольная.

В темноте, как на частном сеансе в запретном маггловском кинотеатре, он снова увидел ее лицо. Не то, что было потом — испуганное, полное стыда. А то, что было тогда. Обезумевшее от желания. Раскрасневшееся. С расширенными зрачками, в которых тонул весь мир, включая его. Губы, приоткрытые в немом рыке, мокрые от его поцелуев. Это был образ падения ангела. Или пробуждения демона. И он, Драко Малфой, был и свидетелем, и соучастником, и… причиной?

Мысль была странной, непривычной. Но от нее по спине пробежал приятный холодок.

Завтра все вернется на круги своя. Она будет избегать его взгляда. Он будет делать вид, что ничего не было. Они будут врагами. Но теперь между ними лежала эта новая, порочная территория. Территория, где она была не Грейнджер-всезнайкой, а голодной женщиной. А он — не Малфоем-насмешником, а… тем, кого она выбрала в своем безумии. Даже если это безумие было случайным обстоятельством.

Он закрыл глаза, все еще чувствуя на губах привкус ее кожи, а в памяти — жгучий, дикий свет ее глаз. Забыть? Нет. Это было слишком интересно, чтобы забывать. Слишком… личное.

И с этой новой, смущающей мыслью Драко Малфой позволил себе погрузиться в сон, где тени в потолке складывались в образ растрепанных каштановых кудрей.