Глава 2. Отлив (1/1)
Разум, этот верный слуга, изгнанный на задворки сознания диким штормом зелья, начал возвращаться. Медленно, как отлив, отступала горячая, липкая волна безумия, оставляя после себя холодную, мокрую гальку осознания. Камень стены под ее спиной, который раньше казался лишь опорой в вихре ощущений, теперь ощущался во всех подробностях: шершавый, неприятно холодный, давящий на позвонки. Дыхание, сплетенное с его дыханием секунду назад, теперь с трудом выравнивалось в собственном, прерывистом ритме. Каждый вдох приносил с собой не опьяняющий запах его кожи и пота, а затхлый аромат пыли, мыльной стружки и чего-то нового, резкого, животного — запах их обоих, смешанный в этом тесном пространстве.
Контроль возвращался — жуткий, неумолимый, как тюремщик, застающий беглеца на месте преступления. С ним возвращалась и способность анализировать. И картина, выстраиваемая анализом, была чудовищной.
Ее пальцы, все еще впившиеся в мятую ткань его рубашки на плечах, разжались, как будто коснувшись раскаленного металла. Она отпустила его. Руки безвольно опустились вдоль тела, ударившись о холодный камень стен. Она попыталась встать ровнее, оторваться от стены, но ноги, слабые и ватные, едва держали ее. Юбка, грубо задратая к поясу, сползла сама собой, тяжелым комком, скрывая синяки и ссадины на бедрах. Разорванная блузка не закрывалась, лифчик все так же был бесцеремонно стянут вниз, обнажая кожу, покрытую красными, жгучими отметинами от его губ и зубов. Каждое из этих ощущений — холод, боль, неприкрытая нагота — было отдельным ударом молота по хрустальному куполу ее самообладания.
Она не смотрела на него. Не могла. Ее взгляд упирался куда-то в область его груди, в мятую, влажную от ее дыхания и пота ткань рубашки. Она слышала, как он шевелится. Резкий звук молнии, когда он застегивал штаны. Шуршание ткани. Этот бытовой, приземленный звук был громче любого заклинания. Он воздвигал первую, непреодолимую стену между «тогда» и «сейчас». Между тем, что было, и тем, что есть.
И тогда его рука появилась в ее поле зрения. Длинные, бледные пальцы, сильные и точные. Они не схватили грубо. Они подошли к ее подбородку почти медленно, давая ей шанс отпрянуть. Но она замерла, парализованная наступающим стыдом и леденящим ужасом. Пальцы коснулись ее кожи — все еще горячей, влажной — и приподняли ее лицо, заставляя посмотреть вверх.
Она встретилась с его глазами.
Серые, как дождевая туча, они были лишены привычной насмешки, ледяного презрения. Но в них не было и тепла, не было нежности, которую она, в безумии зелья, возможно, подсознательно искала. В них была буря другого рода. Глубокое, почти шоковое недоумение. Темная, неотсортированная ярость — на нее, на себя, на ситуацию. И, самое главное, безмолвный, жгучий вопрос. Он не звучал вслух, но читался в каждом изгибе его бровей, в жесткой линии сжатых губ: «И что теперь, Грейнджер? Что дальше?»
Он молчал. Слова, похоже, застряли у него в горле, заложником той же немой сцены. Его привычный арсенал — язвительные комментарии, колкости, оскорбления — оказался бесполезен перед лицом того, что произошло. Ни одно из этих слов не подходило по размеру, не покрывало масштаб катастрофы.
Ее собственный разум, этот только что вернувшийся аналитический аппарат, лихорадочно работал, пытаясь найти выход, оправдание, решение. Но все пути заканчивались тупиком. Она стояла перед Драко Малфоем, полураздетая, с его отметинами на коже, с его запахом, въевшимся в ее собственную плоть, и не знала абсолютно ничего.
Что дальше? Позвонить в колокольчик? Притвориться, что ничего не было? Обвинить его? Но она сама набросилась на него. Сама втолкнула его сюда. Сама сказала «тебя».
Что дальше? Выйти отсюда и попытаться жить как раньше? Как будто этот разрыв в ткани реальности можно просто зашить иглой безразличия.
Или… Посмотреть в эти серые глаза и увидеть в них что-то, кроме врага? Но она видела только врага. Врага, с которым она только что разделила самое интимное, самое дикое падение.
Губы ее задрожали. Не от желания. От накатывающей паники. От осознания полной, абсолютной беспомощности. Она выдернула подбородок из его пальцев, отведя взгляд, уставившись на трещину в каменном полу.
— Отойди, — ее голос прозвучал хрипло, чужим шепотом, лишенным всякой силы, какой-то жалкой пародией на ее обычный тон.
Он не отошел сразу. Он продолжал смотреть на нее, дыша чуть тяжелее обычного. Потом, медленно, как будто каждое движение давалось с трудом, он шагнул назад, давая ей пространство. Но это пространство теперь было заполнено не воздухом, а тяжелым, густым молчанием и тысячью невысказанных вопросов, висящих между ними, как лезвия.
Что дальше? Разум Гермионы, этот блестящий инструмент, спасший ее и ее друзей десятки раз, выдавал только одну пульсирующую, паническую мысль: «Беги. Просто беги. Пока не поздно».
И, собрав последние остатки сил, натягивая на себя лоскутья собственного достоинства вместе с разорванной блузкой, она это и сделала. Рывком оттолкнулась от стены, не глядя на него, нащупала за спиной ручку двери и вывалилась в освещенный факелами коридор, оставив его одного в темноте кладовки, с запахом их греха и его безмолвным, яростным вопросом.