Часть 5. Вера в лучшее… (1/2)

— Ты очень милая, Кать.

Слова сорвались с губ сами, тихо и неловко, но они повисли в воздухе между нами, наполненном запахом клубники, йода и нашего общего страха. Она замерла, смотря на меня своими огромными изумрудными глазами, в которых отражался тусклый свет ночника.

А потом что-то в них дрогнуло. Не смущение. Не удивление. Что-то более глубокое и стремительное. Она сделала шаг назад, но видимо не чтобы уйти, а разбежавшись ворваться в эти чувства, она сделала резкий шаг вперёд, и её рука коснулась моей щеки. Ладонь была прохладной, чистой после умывания.

— Ты — идиот, — прошептала она, но в её голосе не было ни капли злости. Была только какая-то неизбежность.

И она поцеловала меня.

Это был не нежный, пробный поцелуй. Это было падение в водоворот. Губы её были мягкими, но настойчивыми, требуя ответа. Вся накопленная за ночь ярость, страх, нежность и это новое, жгучее желание выплеснулось наружу. Я ответил ей с той же силой, забыв о боли в ноге, о мире за стенами этой пахнущей клубникой комнаты. Существовали только её губы, её язык, её тело, прижимающееся к моему, её пальцы, впивающиеся в мои волосы.

Мы целовались так, будто пытались вдохнуть друг в друга жизнь, доказать, что мы живы, что мы здесь, вместе. Мои руки скользнули под её пижамную рубашку, коснувшись горячей, шелковистой кожи её спины. Она вздрогнула и прижалась ещё ближе, издав тихий, потерянный стон прямо мне в губы. Её бельё, то самое кружевное, было тонкой, дразнящей преградой. Мой разум тонул в ощущениях. Я хотел больше. Хотел стянуть эту рубашку, прикоснуться ко всей её нежности, забыться в ней, как в единственном убежище от кошмара.

Но где-то на краю сознания зазвучал слабый, трезвый голос. Она только что перевязала тебе рану. Ты почти истёк кровью. Это... не правильно.

Я замедлил поцелуй, стал мягче, и она почувствовала это. Наши губы разомкнулись. Мы стояли, лоб в лоб, тяжело дыша, её дыхание обжигало мое лицо. Она смотрела на меня, глаза блестели, губы запеклись и покраснели. И в её взгляде читалась та же внутренняя борьба — огонь и растерянность.

— Мы... мы не должны, — выдохнул я, и голос мой был чужим, хриплым.

— Почему? — её вопрос прозвучал как вызов, но в нём уже не было прежней уверенности.

— Потому что... — я машинально коснулся бинта на бедре. — Потому что всё это не так. Не так должно быть. Не после... всего этого.

Она молча кивнула, и румянец залил её щёки. Она потянулась и поправила свою рубашку, смущённо отводя взгляд. Неловкость, густая и почти осязаемая, снова заполнила комнату.

— Тебе нужно лечь, — сказала она деловым тоном, пытаясь вернуть контроль. — И... пить. Воды.

— Да, — тупо согласился я.

Мы занялись тихими, бытовыми делами, будто пытаясь залатать прорвавшуюся плотину страсти. Она принесла воды, помогла мне удобнее устроиться на кровати, поправила подушки. Потом погасила основной свет, оставив только ночник, и залезла в кровать с другой стороны, сохраняя почтительную дистанцию.

Но когда в комнате окончательно стемнело и остались только наши дыхания, дистанция сама собой исчезла. Она повернулась ко мне спиной, и я, не думая, обнял её, притянув к себе. Она не сопротивлялась, а, наоборот, прижалась, устроив голову у меня на здоровом плече. Мы лежали, пригревшись друг о друге, как два раненых зверька в одном гнезде.

И только в этой тишине, под мерный звук её дыхания, до меня стало доходить.

Это был мой первый поцелуй.

Не тот неловкий тычок в губы на школьной дискотеке, которого у меня даже тогда не было… А настоящий. Страстный, отчаянный, переворачивающий всё внутри. С Катей. С той самой девчонкой, которую я ненавидел. Которая сейчас спала, доверчиво прижавшись ко мне.

Мысль была настолько невероятной, что я чуть не рассмеялся вслух. Весь сегодняшний кошмар — маска, угрозы, медведь на чердаке, боль, кровь — и посреди всего этого... это. Это сладкое, невыносимое, сбивающее с толку чудо.

Она вздохнула во сне и обвила мою руку своими. Я прижался губами к её волосам, вдыхая запах клубники. Боль в ноге была далёким гулом. Страх перед тем, что ждёт завтра, отступил на второй план. Потому что прямо сейчас, в этой тёплой, пахнущей ею комнате, я был счастлив. Счастлив и безумно напуган этим счастьем.

Я сомкнул глаза и погрузился в сон

Сон начался нежно, как продолжение того, что было наяву. Я стоял в её комнате, и Катя, вся в том же расстегнутой пижамной рубашке, смущённо улыбаясь, тянула меня за руку к кровати. Солнечный свет падал на её оголённые ключицы, делая кожу сияющей как перламутр. Она что-то шептала, и её губы были так близко...

А потом свет померк, будто кто-то вывернул мир наизнанку. Комната Кати растворилась. Я стоял в нашей прихожей. И первое, что я увидел — крохотные розовые тапочки с зайчиками. Они лежали у порога неестественно пустые.

Ледяная волна прокатилась по телу. Я поднял голову. На полу, у ног, лежала моя сестрёнка, Оля. Её белые, как лён, волосы растрепались по линолеуму. На ней была её любимая розовая кофточка с вышитым зайкой, но ткань вокруг пушистого зверька была тёмной, пропитанной чем-то густым. Её глаза, обычно такие живые и озорные, были широко открыты и смотрели в потолок, ничего не видя. Она была маленькой, хрупкой и... совершенно неподвижной.

Из гостиной доносился тихий стон. Я побежал, спотыкаясь, сердце вырывалось из груди. На диване, обнявшись, лежали мама и папа. Их лица были пепельно-серыми, на губах запеклась та же тёмная пена, что и на кофточке Оли. Они смотрели друг на друга, но взгляды были пустыми. Мёртвыми.

«Нет... нет, нет, НЕТ!» — кричал я внутри, но звук не выходил из горла. Я метнулся обратно, к выходу, к воздуху, которого не хватало.

Дверь была распахнута. И на старой яблоне перед домом, на низко склонившейся ветке...

Катя.

Её тело безвольно свисало, голова запрокинута. Длинная русая коса смешалась с чем-то алым и скользким, что вываливалось из её распоротого живота и было обмотано вокруг её шеи и ветки. Это были её собственные кишки. Изумрудные глаза, ещё секунду назад смеющиеся во сне, теперь были остекленевшими от невыразимого ужаса, застывшего в последний миг.

Я рухнул на колени перед деревом, и из груди вырвался, раздирающий вопль.

И тогда из темноты двора вышли Они.

Трое. Волк в тулупе, с маской, из-под которой капала смола и пена. Сова в плаще, с круглыми глазницами из-под которых зияла темнота, И Медведь — огромный, в потрёпанной дублёнке, с бесформенной маской. Его рука была перемотана окровавленными бинтами.

Они обступили меня полукругом, не приближаясь, просто смотря. Потом Волк, не шевеля губами, заговорил. Голос был внутри моей головы, скрипучий и многослойный, как шорох множества крыльев и лап по сухой листве.

«Смотр-р-р-ри, зайчик. Смотри, что бывает с теми, кто пытается убежать из леса».

Сова кивнула своей уродливой головой, и голос её был тонким, пронзительным шипением:

«Мы — твои у-у сны теперь. Мы — твои кошмары. Мы будем приходить каждую ночь. Показывать тебе это. Снова и снова. Твою сестрёнку-у в розовом. Твоих родителей на диване. Твою девочку на дереве. Пока ты не забудешь, кто ты».

Медведь шагнул вперёд. Он наклонился, и пустые дыры маски оказались в сантиметрах от моего лица. Оттуда пахло гнилой землёй и свежей кровью. Его голос был самым ужасным — низким, булькающим, полным нечеловеческого терпения.

«Ты — Зайчик. Ты был выбран. Твоё предназначение — приносить угощение. Не морковку… а Плоть и Кровь. Того, кого укажем. Исполнишь — они будут жить». Он кивнул на бездыханные тела. «Откажешься... это станет явью. И начнём мы... может, с той, что сейчас так сладко спит у тебя под боком? Только в реальности её кишки будут тёплыми...»

Последний голос доносился откуда-то из-за дерева… он был похож на голос той самой Лисы…

— а если ты думаешь что это только лишь сон… я встречу тебя и доходчиво объясню все…

Они начали медленно растворяться в темноте, но их голоса, сплетаясь, продолжали звучать у меня в черепе:

«Спи, зайчик. Спи и помни. Мы ждём твоего решения...»

Я проснулся с судорожным вздохом, как будто вынырнул из ледяной воды. Сердце колотилось, как бешеное, тело было покрыто липким, холодным потом. Рука инстинктивно потянулась рядом — и наткнулась на тёплое, дышащее тело.

Катя. Она была здесь. Живая. Её спина ровно поднималась и опускалась в ритме сна.

Я прижался лбом к её плечу, сжимая глаза, пытаясь вытереть ужасные образы. Но они впились в память, как те самые железные когти. Сестрёнка в розовом. Родители. Катя на дереве...

Их слова висели в воздухе, ясные и чёткие как клятва. «Мы — твои сны теперь».

Я лежал, не в силах сомкнуть глаз, прислушиваясь к её дыханию и к тишине дома. И понимал, что кошмар только начался. И на этот раз он пришёл не на чердак, а прямо ко мне в голову. И в следующий раз, когда я засну, Они будут ждать.

Лёгкое движение рядом, тёплое дыхание на шее, и я почувствовал, как она просыпается. Её тело сначала обмякло, потом напряглось, вспомнив, где она и с кем. Потом она осторожно повернулась.

— Антон? — её голос был хриплым от сна, но мгновенно насторожившимся. — Ты... ты дрожишь.

Я не мог перестать. Зуб на зуб не попадал. Я видел их, даже с открытыми глазами. Эти пустые глазницы маски Медведя в сантиметрах от лица.

Её рука легла мне на лоб. — Ты весь в холодном поту. Тебе плохо? Может, рана? — Она попыталась приподняться, чтобы осмотреть бинты, но я инстинктивно удержал её, прижал к себе, как к единственному якорю в этом плывущем мире.

— Всё в порядке, — выдавил я, но голос звучал чужим и разбитым. — Просто... сон.

Она прислушалась к моему сердцебиению, которое всё ещё колотилось как у загнанного зверя. — Нехороший сон, — тихо констатировала она, не спрашивая. Её пальцы осторожно водили по моей спине, успокаивающе, как будто гладили испуганного ребёнка. — Это из-за вчерашнего. Это нормально. Ты в безопасности. Я здесь.

Её слова, её тепло, её запах — всё это было противоядием. Дрожь понемногу стала утихать. Я просто лежал, прижавшись лицом к её шее, вдыхая её запах, пытаясь вытереть им из памяти запах гнили и крови.

— Что тебе снилось? — спросила она через несколько минут тишины, уже спокойнее.

Это был прямой вопрос. Простой. И я не смог на него ответить. Как я мог рассказать ей о мёртвой Оле? О её собственном теле на дереве? Об их словах?

— Ерунда, — пробормотал я, отстраняясь и садясь на кровати, чтобы скрыть лицо. — Какая-то... неразбериха. Не важно.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Видела, что я вру. Видела, что что-то меня сломало. Но не стала давить. Она просто вздохнула и потянулась, переводя взгляд на окно, где светало.

— Надо успеть сделать хоть что-то до прихода мамы, — сказала она уже другим, бытовым тоном. — И тебя накормить. Ты весь измотанный.

Мы встали, и день начался с тихих, почти ритуальных действий, призванных вернуть нормальность. Она помогла мне переодеть бинты — рана ныла, но была чистой. Потом мы пошли на кухню. Катя, к моему счастью, была хорошей хозяйкой. Она быстро нажарила яичницу с колбасой, нарезала хлеб, поставила чайник. Мы ели молча, но это молчание было другим, не таким тяжёлым, как раньше. Оно было уставшим, но мирным. Она украдкой поглядывала на меня, а я ловил её взгляд и отводил глаза, чувствуя, как по лицу разливается жар от воспоминания о том поцелуе. О её полуоткрытой рубашке. О её губах. Белье…

Потом началась уборка. Нужно было скрыть следы кошмара. Я, хромая, помогал ей убрать грязь с пола в прихожей, подмести осколки пыли, упавшие с чердака. Мы подняли и поставили на место сдвинутый комод. Каждая совместная минута, каждое молчаливое взаимодействие — передать тряпку, поддержать стул — казалось, сближало нас больше, чем любые слова.

И вот, когда в доме уже почти пахло чистотой и свежезаваренным чаем, а за окном окончательно рассвело, и я готовился уходить, практически одетый не считая куртки и ботинок.

На улице послышался непонятный звук. Катя встрепенулась.

— Мама.

Мы переглянулись. В её взгляде было «всё в порядке». В моём, наверное, «спасибо».

Лилия Павловна вошла усталая, но с облегчением снова увидев дочь целой и невредимой. Её острый взгляд классной руководительницы сразу же переметнулся на меня. В нем читалось «ты хера тут забыл?» но видимо вспомнив что я сделал для Кати она спросила:

— Петров? Что случилось с ногой? — снимая пальто проговорила женщина.

— Споткнулся, упал в овраге вчера, когда гуляли, — быстро, ровным голосом сказала Катя, опережая меня. — Я его перевязала. Он меня провожал, вот и остался на ночь, прости что не предупредила.

Лилии Павловна что-то заподозрила, но усталость и еще не прошедшая радость от возвращения дочери из «гаража» взяли верх. Она лишь кивнула и велела мне быть осторожнее. После чего ретировалась на кухню.

Я попрощался. Катя проводила меня до двери. Мы стояли в прихожей, и между нами снова повисло то неловкое, сладкое напряжение.

— Позвони, как дойдёшь, — тихо сказала она, не глядя мне в глаза.

— Обязательно.

На прощание я не решился её поцеловать. Просто сжал её руку, и она ответила лёгким пожатием.

Но совсем без романтики после произошедшего был сложно… поэтому я склонил голову и поцеловал ее руку.

*не был ли этот жест неуместным…?*

Я вышел в хмурое, промозглое утро. Воздух был свежим и холодным, он отрезвлял. С каждым шагом от её дома боль в ноге напоминала о себе острее, а в голове начинали крутиться тяжёлые мысли.

Звери. Они были не просто людьми. Они были чем-то другим. Они знали о многом…о чем не может знать незнакомый человек… Они лезли в головы, в сны. Они говорили о «предназначении». О «зайчике». Что это всё значит? И что им от меня нужно? Они сказали... «принести угощение». Плоть. Чью? И что будет, если я откажусь? Приснятся ли мне снова Оля, родители... Катя?

Мысли были такими мрачными, что я не сразу заметил фигуру, вынырнувшую из-за угла ближайшего дома. Это была Лера. Которая ночевала у Бяши. Она выглядела ужасно: лицо бледное, под глазами синяки, волосы растрёпаны. Увидев меня, она метнулась ко мне.

— Антон! Слава Богу! — она схватила меня за рукав, её пальцы дрожали. — Ты... ты в порядке? А Катя? Бяша сказал... что у вас была какая-то... хрень?

Она говорила быстро, путано, её глаза бегали по сторонам, будто она ожидала нападения из любой тени.

В ее словах были несостыковки, она сидела рядом, по-любому слышала разговор вчера…

— Всё... всё более-менее, — неуверенно ответил я. — Катя в порядке. Я... поранился немного.

— Покажи! — она тут же потянулась к моей ноге, видимо заметила что я хромаю, но я отстранился.

— Не надо. Заживёт. А что с тобой? Ты вся на нервах.

Она закусила губу, потом втянула голову в плечи и приблизилась, понизив голос до пугающего шёпота:

— Они были... в масках, да? Звериных.

Я кивнул насторожившись.

Лера зажмурилась. — Я так и думала... Бяша не всё рассказал. Он боится. И я боюсь... — она открыла глаза, и в них был не просто страх, а какое-то, ужасающее знание. — Это... напоминает легенду… как будто это уже было. Не здесь. Моя бабка, она из-под Вельска... она рассказывала... когда хозяин леса на деревню злится, когда духи тайги голодны... они приходят. Не как звери. Как люди в масках. Выбирают «зайчика»... — она посмотрела прямо на меня, и её взгляд стал пронзительным. — И зайчик должен... должен привести им жертву. Или...

Она не договорила. Потом зашептала уже совсем себе под нос, отводя взгляд, как будто боялась, что её услышат

— или будет жопа…

Я стоял, ошеломлённый её словами, а Лера, казалось, уже сожалела, что столько наговорила. Она нервно поправила прядь волос, её глаза бегали по сторонам.

«...или будет жопа, — прошептала она, ещё тише, боясь, что её услышат даже деревья. — Между зверьми и зайчиком... связь. Они им управляют. Он их кормит. Или они его едят. Понимаешь? Цикл.»

Она выдохнула, и взгляд её стал отстранённым, будто она смотрела не на меня, а сквозь время. «Скоро ты всё узнаешь. Сам. И как только... как только это случится, дай мне знать. Ладно? Потому что если я тебе всё расскажу сейчас... ты не поверишь. Ты подумаешь, что я спятила.»