Часть 1 (1/2)

Глава 1

Геральт никак не мог вырваться из цепких объятий бессонницы – кошмары снова терзали его, словно стая голодных волков. В этих сновидениях к нему неизменно являлась мать. Рыжеволосая дива, словно сошедшая с полотен старых мастеров, твердила одно и то же: в лесной чаще его ждет предназначение, судьба его затеряна среди вековых деревьев, а путь к ней лежит через пасти кровожадных чудовищ. Он отчаянно пытался откреститься от этих видений, но раз за разом проваливался в кроличью нору этого кошмара.

И вот, она снова здесь! Ее рыжие волосы, словно огненные змеи, обвились вокруг его рук, держа намертво, пока она шептала своим чарующим голосом: «Прими свою судьбу, сынок, она уже близко…»

С болезненным стоном вырываясь из липкого омута сонного морока, он с остервенением потер глаза, словно пытаясь вытряхнуть остатки дремы. Вокруг всё та же полупустая келья гостеприимного монастыря. Монахи, нашедшие его, израненного, на близлежащих болотах, выходили его, как родного. Он горел желанием отплатить им за доброту, но как? У ведьмаков, как на грех, ни гроша за душой, ни кола, ни двора, а отдавать монахам свою любимую Плотву – это уж слишком! Подскочив с жесткой, как доска, постели, Геральт первым делом кинулся проверять, на месте ли его рыжая, сухоногая бестия. Убедившись, что Плотва мирно жует сено на коновязи, он направился к тумбе, на которой скромно ютилась чаша с водой для умывания. Окунув в нее широкие, загрубевшие ладони, н умыл лицо и покинул келью.

Мало кто из окрестных селян жаловал монастырь своим визитом. Монахи жили отшельниками, а после кончины настоятеля, вообще перестали показываться на людях. Старосты окрестных деревень не баловали их подачками, да и проповеди, после смерти наставника, читать было некому.

Дни до его выздоровления тянулись в умиротворяющей тишине, пока, словно гром среди ясного неба, высокие створчатые двери монастыря не распахнулись, впуская незваную беду. Скрюченный старик, жилистый и сухой, словно иссушенный ветрами колос, – по всем признакам, местный фермер – ворвался в просторную, освещенную залу, где монахи еще доедали скудный обед, и рухнул на пыльный каменный пол, словно подкошенный. Монахи с перепугу бросились к нему и усадили на одну из широких лавок. Глаза старика были полуприкрыты, дыхание поверхностным и тихим – казалось, сама жизнь еле теплилась в его изможденном теле. Монахи испуганно молчали, пока Геральт, сдвинув их плечом, не шагнул ближе и не спросил:

– Что привело тебя, старик? – его голос был глубок и ровен, словно он и вполовину не испытывал того страха, что сковал монахов.

– …(тяжелый вздох)…стригой…в деревне стригой… – старик выпрямился и продолжил, поддерживаемый руками монахов, – …по ночам он пьет нашу кровь, крадет наших сыновей и дочерей, а потом мы находим их иссушенные тела в полях и реке… – он снова сгорбился, казалось, силы окончательно покинули его. Шаркая сапогами, монахи быстро увели его в дальнюю часть монастыря, видимо, отпаивать травяным настоем.

Недолго думая, Геральт, несмотря на робкие уговоры монахов: «Не делайте этого, господин, вы ведь еще не совсем здоровы!», собрал свой нехитрый скарб и оседлал Плотву, чтобы отправиться в деревню, описанную стариком. Старые раны неприятно тянули, но он выбирался и из худших передряг. К тому же, это всего лишь глупый вампир, жалкий стригой, трусливо нападающий только по ночам. Он быстро справится и вернется сюда, а за работу, возможно, селяне отблагодарят его добрым куском мяса – до смерти надоела постная стряпня монахов! Убедившись в правильности принятого решения, он попрощался с монахами и направился по узкой, пыльной дороге, сквозь сумрачный перелесок, к несчастной деревне. Путь был неблизкий, около дня пути от стен монастыря, и перспектива ночевки в лесу не сулила его ребрам ничего приятного. Почесав тугие бинты под рубахой, он пожалел, что не прихватил хотя бы одеяло, чтобы подстелить его на землю. Спустя несколько часов в тишине леса, под мерный стук копыт Плотвы о сухую, утрамбованную повозками и копытами, землю, он задумчиво смотрел по сторонам, удивляясь, что так и не встретил ни одной живой души. Видимо, люди были напуганы и не покидали своих домов даже днем. Заметив, как небо из голубого стало темнеть, окрашиваясь в предсумеречную синеву, Геральт спешился и повел лошадь в поводу, углубляясь в чащу в поисках места для ночлега. Вскоре он расположился под раскидистым деревом, поляна вокруг которого была укрыта мягким мхом. Плотва паслась неподалеку, а на лес опускалась ночь и Геральт торопливо развел костер. В пустых и тихих сумерках лес, казалось, дышал тревогой, сам воздух вокруг вибрировал. Отогнав навязчивые мысли, он облокотился о ствол дерева, сидя на ковре из мха, и почувствовал, как сквозь рубаху острая и сухая кора слегка царапает кожу, тихо шурша при каждом движении. Он закрыл уставшие глаза в надежде, что мать не явится к нему снова в кошмарах.

Глава 2

Луи путешествовал так долго и бесцельно, ведомый голодом и жаждой новизны, что оказался случайным чудом в этой богом забытой деревне, где его, видевшим всякое, глазам представали лишь бескрайние поля. Жить в поле, конечно, романтично, но спать в земле, словно червь, такому, как он, не пристало. Поэтому местный вельможа лишился и головы, и своего крохотного замка.

Чужая постель оказалась на удивление мягкой. Он быстро к ней привык, превратив замок в склеп и облагородив его своим присутствием. Днями он спал, копя силы и жажду, а по ночам выходил на свою охоту. Когда-то давно Луи сопротивлялся жажде и не хотел убивать, но питаться крысами и белками надоело так же быстро, как и шумные улицы больших городов. Спустя, примерно, сотню лет он понял, что его диета не имеет никакого смысла. Люди плодились, как кошки, дохли от чумы тысячами и, будем честны, не становились лучше. Так зачем отказывать себе в обеде, если, при случае, эти отбросы готовы были сожрать друг друга? Так, успокаивая совесть софизмами, он утратил ее вовсе и понял, наконец, что его убитый, его же руками, любовник, создатель, его Лестат, все-таки был прав в своих суждениях.

Охота была проще простого: он выбирал в деревне приглянувшегося юношу, словно спелый плод, и срывал его с ветки жизни, унося за дальние околицы. Пьяные, молодые, беспечные, возвращавшиеся домой с полей или из шумной таверны, они не успевали даже осознать, что стали добычей. Если кто-то нравился особенно, то Луи растягивал удовольствие, упиваясь их страхом, словно дорогим вином. Несколько дней держал их, как диковинных птиц в клетке, в своем новом, зловещем замке, темном и мягком, словно утроба мифического чудовища. Но единственным чудовищем был, конечно, только он сам. Выпивая их до дна, занимаясь с ними любовью, как он это называл, оставляя на их телах клеймо своей похоти - следы укусов и порезов, зияющие раны его болезненного желания обладать, он выбрасывал их, не утруждая себя даже видимостью приличия. Ему нравилось, как ночной воздух пьянеет от горя жителей деревни, превращаясь в густой, осязаемый саван отчаяния. Шли недели, таяли в безмолвном ужасе, никто не смел противиться ему, никто не приходил под стены замка с вилами и факелами, словно души их скованы цепями безысходности. Казалось, жители просто приняли свою участь как неотвратимое проклятие. Многие покинули деревню, оставив дома зиять пустыми глазницами, остальные же лишь громче шептали молитвы в ночной тишине, не ведая, что их вездесущий бог давно отвернулся, оставив во тьме и беспросветной тоске.

Иногда он всё ещё видел его, своего Лестата – призрачного тирана, сотканного из осколков памяти и вины. Эта галлюцинация, словно раскалённый кинжал, терзала его разум, напоминая о чудовищной правде: кто же он, Луи, на самом деле? Новый Орлеан… одно лишь упоминание о нём отзывалось в душе ледяным холодом. Казнь за убийство создателя? Пугала ли его смерть? Нет. Он легко мог бежать, как бежал всегда, оставляя за собой кровавый след, реки багровой вины. Ведь что удерживало его на месте? Ничто. И никто… никто, кроме этого вечного укора – дорогого мёртвого Лестата, чьё имя отзывалось в мёртвом сердце болью, острее смертельной раны, болью, подобной ”крику, застывшему в вечности”.

Глава 3

Деревня встретила Геральта распахнутой пастью ворот и звенящей тишиной улиц, словно вымерла, оставив лишь призраки воспоминаний. Спешившись и ведя Плотву под уздцы, он впивался взглядом в каждый закуток, словно хищник, выискивающий добычу. Если чей-то взгляд и задерживался в окне, то шторы, более напоминавшие погребальные саваны, тут же опускались, отгораживая внутренний мир от любопытных глаз, словно заявляя: ”Здесь вам не рады”. Достигнув таверны, он оставил кобылу у коновязи, прошептав что-то успокаивающее в бархатную морду, и исчез в проеме двери. Полупустой зал встретил его затхлой тишиной и запахом прокисшего пива. Геральт направился к стойке, за которой возвышался тощий мужчина лет сорока с небольшим, с лицом, изборожденным морщинами, словно карта старых дорог.

– Приветствую! – отозвался тот, и Геральт в ответ лишь кивнул, словно скупой на слова отшельник.

– Мне сказали, что у вас завелся стригой, так ли это? – его голос, словно удар колокола в ночи, не дрогнул, оставаясь гулким и почти звериным.

– О! Ты ведьмак, должно быть! Видимо, староста добрался до монастыря, и слухи не солгали! – хозяин таверны вытер узкие ладони с длинными пальцами засаленным тряпьем и протянул руку для приветствия. Геральт проигнорировал этот жест, словно презрительную пподачку.

– А не слишком ли ты весел для того, чьих клиентов становится все меньше? – глаза ведьмака, как два тлеющих уголька, вспыхнули желтым в полумраке таверны, и мужчина отдернул руку, словно обжегшись.

– Ты не подумай… – его голос съежился, стал тише, как пламя свечи на ветру. – Всем нам сейчас тяжело, но падать в смрадную клоаку отчаяния я не хочу. Вино от слез слаще не станет, а мне надо кормить семью… точнее, то, что от нее осталось… – его глаза потухли, словно звезды, закрытые пеленой туч, и он отвернулся, наливая в высокую кружку эль из закопченного графина.

– Стригой. Как давно он тут? Где прячется? – голос Геральта смягчился, но не стал менее настойчивым, словно мягкая лапа, скрывающая стальные когти.

– В замке местного вельможи, мы не ходим больше дорогой возле его ворот… – он помолчал с минуту, словно собираясь с духом, а затем продолжил: – Не ходи туда, ведьмак, он древний и сильный, стража вельможи не справилась. Боюсь, и ты не вернешься оттуда, – его слова повисли в воздухе, словно проклятие.

Геральт молчал и пил свой эль, размышляя над тем, с каким оружием и зельями идти в замок, зная, что его ждет танец со смертью.

Заплатив за стойло Плотвы и комнату, Геральт поднялся на второй этаж, и, словно сбросив с плеч бремя прожитого дня, кинул вещи и оружие в угол. С тяжким вздохом принялся разбирать склянки с зельями – нектар и яд в одном флаконе. Время клонилось к вечеру и готовиться нужно было немедля, чтобы успеть добраться до замка, пока солнце не скатилось за горизонт, оставив мир во власти теней. Расправившись с алхимической ”кухней” и приготовив оружие к бою, он облачился в надежную кожаную броню, прочную, но легкую, дарующую свободу движения. Шею обхватил широким ремень, похожий на ошейник. Он огляделся, не забыл ли чего, и с угрюмым видом, вышел из своих скромных покоев, чтобы снова встретиться лицом к лицу с порождением тьмы. ”Что посеешь, то и пожнешь,” - подумал он, шагая навстречу очередной твари, вырвавшейся из бездны.

Ветхий замок вельможи встретил его могильной тишиной и наглухо затворенными вратами и ставнями, тишина, казалось, источала благоговейный трепет. Окинув взглядом каменную громаду забора, изумрудно увитого диким виноградом, он извлек из сумы веревку и ловким движением приладил к ней крюк-кошку, чтобы, метнув ее, зацепить за зубчатый край стены. Словно тень, скользнул он через преграду и очутился в заброшенном, почти бездыханном дворе замка. Окинув окрестности цепким взглядом, проверил, надежно ли покоится меч за спиной, и не звякают ли склянки с зельями в сумке, двинулся к вратам некогда изящного, хоть и небольшого замка. Лианы дикого винограда, словно изумрудный водопад, ниспадали по передней стене почти от самой крыши. Дверь, предсказуемо, оказалась заперта наглухо, и пришлось выбить ближайшее окно. Проникнув таким образом в логово вампира, он обернулся, провожая усталым и тревожным взглядом солнце, багровым пламенем угасающее за горизонтом, окрашивая мир в пугающие алые тона.

Глава 4

Мертвая тишина подвала, нарушаемая лишь монотонным тиканьем часов, убаюкивала его. Мягкая постель, двойник гроба, стала его убежищем. Отрадно было просыпаться, не задыхаясь в тесноте деревянного ящика, а утопая в перинах, словно в облаке. Балдахин, подобно пологу ночи, надежно укрывал от внешнего мира, позволяя упиваться тьмой этого мягкого кокона. Многие дни он провел в этом ложе, предвкушая пиршества грядущей охоты, но сегодня, открыв глаза, он ощутил чужое присутствие в стенах своего замка. Вспыхнув, словно по волшебству, свечи озарили все залы, разгоняя мрак. Он поднялся, неспешно потягиваясь, разминая мышцы, скованные сталью. Беда не подавала голоса, опасность не шептала предостережений. Кто бы ни посмел нарушить его покой, его ждала неминуемая гибель – в этом не было сомнений. Набросив на обнаженные бледные плечи шелковый халат цвета лунного света, он собрал длинные волосы в тугой хвост и, словно тень, скользнул из покоев на широкую лестницу, ведущую из подвала в просторную гостиную. И сразу же взгляд его упал на осколки витражного окна, рассыпанные по мягкому ковру, словно цветные слезы, и грязные следы от чьих-то сапог. «Какое кощунство! Мой ковер… Моя любовь…» – вскипела в голове злобная мысль, словно распустился ядовитый цветок.

– Выходи! Выходи, кто бы ты ни был… Ты заплатишь за поруганную красоту! – его тихий, почти шипящий голос, словно ледяной ветер, пронесся по залу и эхом заскользил по коридорам.

За широким, тяжелым драпировкой гобеленом, в дальнем углу гостиной, Геральт затаил дыхание. Лишь биение сердца, обычно медленное и ровное, могло выдать его присутствие, но он заставил его замереть вовсе. С удивлением он наблюдал за высоким, статным мужчиной, едва ли перешагнувшим порог двадцатипятилетия. В его движениях чувствовалась грация и сила, подобная силе молодого льва. Перед ним был хищник, внушающий ужас своей холодной красотой, его глаза горели в полумраке голубым огнем, словно два осколка льда.

Вслушиваясь в затаившуюся тишину замковых стен, Луи тщетно пытался уловить призрак дерзости, нарушившей его покой. Напряжённо он зашагал в сторону длинного коридора, чрева замка, соединявшего парадную гостиную с дальним обеденным залом и безмолвной библиотекой. Ступая уверенно, но совершенно бесшумно, словно тень, скользящая по лунному свету, он исчез из поля зрения молчаливого наблюдателя. Геральт не смел покинуть своё пыльное укрытие. Ведьмачье чутьё безошибочно указало: цель скрылась за дверями библиотеки, и он осторожно, словно вор в ночи, двинулся по коридору следом. Чудовище следовало загнать в тесные объятия библиотеки, чтобы применить замедляющее зелье, ”Стоящий как вкопанный”. Расчёт был прост, как удар молота: зелье остановит вампира, а ведьмак завершит работу мечом и огнём, отделив чужую голову от плеч и отправив тело в языки пламени камина. Но судьба, коварная куртизанка, уже вносила поправки в этот смелый и прямолинейный план, готовясь разыграть свою дьявольскую партию.

”А ты не слишком заботишься о тишине, мой друг…” – пронеслось в сознании вампира, когда он замер посреди библиотеки, уловив крадущиеся, едва различимые шаги в коридоре за спиной. Он распахнул руки, словно крылья ночной птицы, жаждущий приветствовать незваного гостя во всем своем демоническом великолепии. Кожа его, бледная как лунный свет на снегу, казалась сотканной из призрачного сияния, окутанная трепетными отблесками свечей. О, он прекрасно знал, какое впечатление производит, – как смертоносный цветок, источающий притягательный аромат! Ни один из его любовников не мог устоять перед этим гипнотическим очарованием. Сейчас же им овладела хищная игра – желание завлечь жертву в пучину похоти, чтобы к исходу ночи обагрить клыки в ее трепетной плоти. Старинные двери библиотеки проскрипели, медленно отворяясь, но некто не спешил являться в свет. Из густой тени дверного проема в сторону вампира метнулась небольшая склянка – змеиным броском исподтишка. Заметив опасность, вампир одним взмахом руки отбросил ее прочь, и та, разлетевшись на мириады осколков, взорвалась брызгами стекла о стену над пылающим камином.

– Входи! Трус! – Голос вампира был опасно мягок, словно шепот шелка, но в нём чувствовалась стальная хватка власти. – Обещаю, смерть твоя будет быстрой! Этот голос прошелся морозной дрожью вдоль позвоночника ведьмака, и тот выступил из тени на свет.

— Смерть? Что ты знаешь о смерти, стригой? — голос Геральта обрушился на библиотеку лавиной, срывая с гор каменную крошку, резкий, гулкий и глубокий, словно погребальный колокол.

— О! Ведьмак, собственной персоной! — Луи был искренне впечатлен, словно перед ним возник дух легенды, и едва не захлопал в ладоши, как ребенок. Весь его облик источал звериную мощь: кожаные доспехи, усеянные блестящими заклепками, длинный меч за спиной, словно символ неотвратимой кары… Но взгляд вампира скользнул ниже, и в полумраке, разорванном дрожащими языками пламени свечей, его глаза недобро, но заинтересованно сверкнули. — А ошейник… ты надел его, чтобы… Что? — Он легонько коснулся изящными пальцами собственной шеи, будто примеряя чужую тайну на себя. — Вампиры не пьют ведьмаков, ты же знаешь… Вы — мутантская отрава… Чего тебе бояться? Или… это украшение?-ответа на свой вопрос он не получил.