«Техен» (1/2)

«Техен»

Ветер тянет за края пальто, треплет волосы, грызёт пальцы.Трое стоят на балконе — будто на краю чего-то большего, чем особняк.

— Тогда мы должны быть готовы. — голос Чимина глухой.

— Даже если придётся…— …спасти Чонгука от его собственного брата, — заканчивает Хосок.

Тишина падает между ними

— А если мы ошибаемся… — выдыхает Чимин.

— Тогда он нас возненавидит, — спокойно отвечает Юнги.

— Всех троих.

— А если нет? — шёпотом.

Юнги смотрит вниз, туда, где в саду медленно ходит №27, будто просто вышел подышать.

— Тогда у нас нет времени, — кивает он.

И в этот момент каждому из них становится ясно: они уже внутри отсчёта, который никто не объявлял. Ночь села на особняк плотно. Как бинт — на рану.№27 сидит на подоконнике гостевой комнаты. Окно приоткрыто, внутри тянет холодом. В руке — половинка фотографии, зажатая до побелевших костяшек. На бумаге — он сам, маленький, с перепачканными коленями и смехом в глазах. Рядом — старший брат. Чонгук.Тогда ещё просто Куки. Другая половина — его самго. И тут в ухе тихо щёлкает, оживает микрофон.

— №27, — голос в динамике ровный, заученный.

— Подтверди локацию.

— В особняке.

— Визуальный контакт с объектом?

— Регулярный.

Пауза. Чуть слышное дыхание на той стороне.

— Время ожидания вышло.— …

— Ты слишком долго не выполняешь приказ.

— В доме… много переменных. — он сжимает зубы.

— Брат. Люди вокруг.

— У тебя было двадцать лет, чтобы забыть слово «брат».

В виске стучит. В горле — комок, который недает вздохнуть .

— Новый протокол, №27, — голос становится чуть мягче. От этого только мерзко.

—Срок ликвидации цели — сорок восемь часов. Если объект останется жив — дом будет стёрт целиком.Никаких свидетелей. Никаких ошибок.

— Вместе со мной? — спокойно уточняет он.

— Ты уже и так мёртв. — тихий смех.

— Тебя мы похоронили в белой комнате много лет назад.

Клик. Связь обрывается. В комнате — опять только ночь. И его дыхание.№27 долго смотрит на тёмную стену напротив. Потом медленно прижимает фотографию к губам — на секунду, почти не касаясь.

— Куки… — вырывается еле слышно.

Он зажимает рот ладонью, будто это имя — как выстрел прямо в сердце.

— Нет. — шёпотом.

— Нет брата. Нет Куки.Есть цель.Есть сорок восемь часов.

Он опускает взгляд на лежащий рядом пистолет.На гравировке холодно бликует цифра: 27.

***

Утро приходит как то даже нагло. Солнечный луч пробивается в кухню, как вор. Сковорода шипит. Хосок матерится шёпотом на омлет, который решил жить своей жизнью.

— Я сказал — перевернись, — шипит он, переворачивая яичницу так, будто это враг.

Чимин сидит за столом. В руках — кружка. Под глазами — тень, но на губах — привычное «я жив».

— Ты собираешься кормить нас или травить? — бубнит он.

— Ты в любом случае будешь меня ругать, — фыркает Хосок.

— Так хоть вкусно помрёшь.

Дверь на кухню открывается бесшумно.Но они всё равно чувствуют — он вошёл.Чонгук.Без пиджака, в простой чёрной футболке, с чуть растрёпанными волосами.Взгляд тяжелый, но в этот раз — не броня. Просто усталость. На секунду в воздухе повисает что-то странно домашнее.Запах кофе. Жареных яиц. Чужого дыхания.

— Садись, — сухо кидает Хосок.

— Короли тоже завтракают?

Чонгук хмыкает.Но — садится. Не во главе стола. Рядом.Это мелочь. Но мир внутри него шевелится.Чимин ставит перед ним кружку.Рука дрожит ровно на долю секунды.Чонгук видит. Ненавидит себя за то, что это дрожь из-за него.

— Это что? — кивает он на тарелку.

— Еда? — отвечает Хосок.

— Не бойся. Я проверял на себе.

— Если ты его отравишь, — тихо говорит Чимин, — мне потом что делать?

— Зато будет тихо, — фыркает Хосок.

— Ладно, шучу. Ну может почти.

Чонгук берёт вилку.Отрезает кусок. Жует.Мир не рушится.Особняк не взрывается.Люди вокруг не падают замертво от странности момента.

— Нормально, — бросает он.

— Это высшая похвала от человека, который обычно ужинает адреналином, —улыбается Чимин.

— Ешь.

И он ест.Молча. Рядом с ними.Как будто это — не клетка. А дом. На секунду Чимин ловит его взгляд. Там — всё. Извинения,страх, который он уже признает. И… то, что он сам боится назвать. Он отводит глаза первым.

№27 стоит в дверях кухни. В тени, так, чтобы его не заметили.Он смотрит на картину: Брат за столом, кружка в руках, свет в волосах Чимина, громкий смех Хосока.Это должно быть просто.Цель ясна. Позиции охраны уточнены .Дистанция до сердца.Вместо этого — в груди что-то режет и так больно ,что даже дышать больно.Он вспоминает белую комнату.Их голоса:

— Родные?

— Нет никого.

— Любовь?

— Враг.

А здесь — всё, что ему запрещали.Смех. Завтрак. Чужие споры. Кто-то ругается на омлет, кто-то ставит кружку ближе, чем надо.И среди этого хаоса — его свет.”Куки”. Его Чонгук.№27 разворачивается. Уходит, так и не войдя.И тут За спиной — чьё-то тихое:

— Эй.

Он замирает.Обернуться — риск.Не обернуться — ещё хуже.В дверях — Хосок.Прислонился к косяку, кружка в руке, взгляд внимательный.

— Кофе хочешь? — спрашивает спокойно.

— …Не пью.

— А ты начни вдруг понравится, — пожимает плечами Хосок.

— Заходи. Или ты предпочитаешь завтракать с призраками?

Глаза №27 на секунду меркнут.Он почти улыбается — не умеет, но выходит что-то похожее.

— Мне… удобнее в тишине.

— В тишине быстро начинаешь слышать только свои голоса, — мягко отвечает Хосок.

— Поверь, я знаю.

На миг между ними — мост.Хрупкий. Ненадёжный. Но всё же мост.

— Я зайду позже, — говорит №27.

— Хорошо— кивает Хосок.

— Не тяни.

Он пропускает его. Не трогает.Но провожает взглядом, в котором уже живёт подозрение.И что-то ещё. Жалость? Нет. Скорее — понимание зверя, который слишком долго жил в клетке.

Кабинет Юнги пахнет бумагой и кофе.Он сидит за столом, перебирает досье, но глаза — не читают.Они слушают.Шаги. Чужие. Относительно лёгкие, но слишком точные.Каждый шаг — выровнен, как по линейке.

— Входи, — бросает он, не поднимая глаз.

Дверь приоткрывается. №27 заходит — без стука, но осторожно.

— Ты…..— спокойно говорит Юнги.

— Сядь.

Тот садится. Не суетится. Не ерзает.Смотрит прямо.

— Проверка? — спрашивает.

— Разговор, — поправляет его Юнги.

— Ты ведь не любишь, когда с тобой разговаривают, да?

Плечо №27 едва заметно подрагивает.

— Мне обычно отдают приказы.

— А ты всегда их выполняешь?

Пауза.

— А разве у меня есть выбор? — тихо.

Юнги улыбается краем губ.Без тепла. Но и без злобы.

— У всех есть выбор. Даже у тех, у кого его отобрали.

Он откидывается на спинку кресла.

— Я видел твои глаза, когда ты смотришь на него, — говорит прямо.

— Ты не смотришь как на цель.

— А как? — тихо, почти настойчиво.

— Как на спасательный круг. — Юнги пожимает плечами.

— Который тебе приказали уничтожить.

№27 напрягается. Пальцы на коленях медленно сжимаются.

— Ты ошибаешься.

— Я редко ошибаюсь. — Юнги наклоняется вперёд.

— И ещё реже верю в совпадения.

В воздухе густеет напряжение.

— Скажи честно, — продолжает Юнги.

— Ты пришёл сюда как кто?

— Как оружие.

— А кто сейчас сидит передо мной?

Пауза. Долгая.

— Тот, кто не знает......что дальше, — отвечает №27. И это, кажется, самая честная фраза в его жизни.

Юнги смотрит на него долго.Видит мелочи: натёртые костяшки пальцев, почти незаметный шрам на шее, взгляд, который всё время считывает пространство.И — трещину. Глубокую. Старую.Ту, через которую ещё может пробиться свет. Или — войти приказ.

— В твоём ухе…. — спокойно говорит Юнги.

— Ты не очень аккуратно маскируешь связь.

№27 замирает.

— Если хочешь прожить хотя бы ещё пару дней — перестань считать нас слепыми, — всё так же ровно продолжает Юнги.

— И ещё…

Он опускает голос:

— Не вздумай делать выбор за нас.

Они смотрят друг на друга.Долго. Как двое, которые знают: следующий шаг может быть последним.

— Я не враг Чонгуку— глухо говорит наконец №27.

— А кому ты враг? — мягко.

— Себе.

И в этом признании — столько усталости, что даже Юнги на секунду стискивает зубы.

— Тогда начни хотя бы с того, что не убьёшь того, кто называется твоей целью, — коротко бросает он.

— Остальное ……— будем думать.

№27 поднимается.

— У меня сорок восемь часов, — шепчет так тихо, что можно принять за шум ветра.

— А у нас — чуть меньше, — так же тихо отвечает Юнги.

*** Вечер наступает слишком быстро. Чимин сидит у окна в своей комнате.В руках — кружка с остывшим чаем.Он думал, что в этом доме его руки не  станут больше руками врача.Но они всё чаще тянутся не к ранам, а к тому, кто их приносит.Стук.

— Войдите, — устало.

Дверь открывается.Чонгук.В тёмном худи, с капюшоном, сброшенным на спину.

— Я пришёл… — Чонгук сжимает кулак.

— Просто проверить, как ты.

Это звучит так нелепо в его устах, что Чимин даже фыркает.

— Садись.

Чонгук садится на край кровати.

— Ты всё ещё не спишь?

Пауза.

— Они… не оставят его, — хрипло говорит Чонгук.

— Те, кто за этим стоит.

— А ты? — поднимает на него глаза Чимин.

— Ты оставишь?

Губы Чонгука дрогнули.

— Даже если бы я захотел — не смог бы.

— Что ж, — вздыхает Чимин. Он наклоняется вперёд, смотрит прямо в его глаза.

— Скажи честно: ты подозреваешь его? — тихо.

— …Да, — впервые……. Честно говорит Чонгук .

— Но я слишком долго хотел верить, что он просто потерян.

— Он потерян, — шепчет Чимин.

— Вопрос только — кого он потянет за собой.

И где-то между этой фразой и тем, как Чонгук опускает взгляд,они оба понимают: время сжимается.Вопросы больше не могут ждать.

Дом дышит тяжело.Коридоры пусты, но камеры — не работают.....№27 идёт по тёмному коридору босиком.Шаги бесшумные, тень — длинная.В руке — пистолет с глушителем.В груди — чужие слова:

«Срок ликвидации — сорок восемь часов.Дом будет стёрт целиком».

Он останавливается у двери.  За ней — Он .Комната Чонгука.Пальцы на рукояти холодеют.Он знает, как это делается.Заходит. Один выстрел в голову — быстро, чисто.Дальше — хаос. Но миссия выполнена.

”Боль — мой союзник.Любовь — враг.”

Он кладёт руку на ручку.Сжимает.И… не нажимает.Пальцы белеют.Внутри головы — другой голос. Детский.

«Если страшно — просто держи меня за руку, Тэ…»

Он резко отдёргивает руку, будто обжёгся.

— Нет, — шепчет.

— Нет Тэ. Нет брата.

В этот момент за спиной тихий звук .№27 разворачивается — и .Пистолет уже направлен.В полумраке коридора — фигура.Белая хлопковая футболка. Длинные вролосы собранные в хвост . Широко раскрытые глаза.Чонгук .Он смотрит не на ствол. На него.на Техена….

— Тэ… — срывается почти беззвучно.

У №27 дёргается палец на курке.Этого хватает.Чонгук шаг делает первым.Рука резко уходит в сторону, ствол подлетает вверх — выстрел глухо уходит в потолок, осыпая их крошками штукатурки.

— Чёрт! — выдыхают они почти одновременно, но успевает только один.

Чонгук перехватывает его запястье, разворачивает корпусом, прижимает брата плечом к двери своей комнаты.Рывок — и они вваливаются внутрь. Чонгук всем весом наваливается, захлопывает дверь ногой.Тишина встаёт между ними, тяжелая, как бетон.Комната Чонгука полутёмная.Шторы сомкнуты, только тонкая полоска лунного света режет пол, цепляет край кровати и их тени.№27 прижат к стене.Дыхание частое, но не сбивчивое — выровненное, натренированное.Зрачки расширены. Он смотрит, как будто всё ещё видит сетку прицела.Чонгук держит его крепко, но пальцы дрожат — не от усилия, от того, что слишком хорошо помнит: эти запястья когда-то были крошечными, тёплыми, вечно цеплялись за его руку.

— Отпусти, — хрипит №27.

— Это… опасно.

— Опасно было оставить тебя им двадцать лет назад, — глухо отвечает Чонгук.

— Сейчас — уже поздно бояться.

Он ослабляет хватку, но не отходит.Просто чуть сдвигает руки — с запястий на плечи. Пальцы машинально сжимают ткань футболки, будто проверяют: он реальный.

— Я — твоя цель, да? — спрашивает он тихо.

— Ты… объект, — механически, как будто повторяет за кем-то.

— Знаешь, — выдыхает Чонгук, — ты так и не научился врать мне .

Он наклоняется ближе, почти касаясь лбом его лба.

— Посмотри на меня нормально, Тэ. Не через свой «прицел».

Глаза №27 на секунду дергаются, фокус плавает.Он упирается затылком в стену, как будто пытаясь от неё взять опору, закрывает глаза.

— У меня… никогда не было брата, — выдавливает он, цепляясь за эту фразу, как за спасательный круг.

Чонгук на это только чуть усмехается — устало.

— Хорошо. Давай проверим.

Он медленно отпускает его плечи, отступает на шаг, будто даёт воздух.Но взгляд не отпускает.

— Переулок, — начинает он, как будто рассказывает сказку на ночь.

— Лето. Асфальт горячий, ты всё время жаловался, что у тебя «ноги плавятся». Помнишь свои сандалии?

№27 молчит. Лицо каменное.Чонгук продолжает:

— Синие. С динозаврами. Ты сказал, что в таких мужчины не ходят, и пытался их спрятать за мусорными баками, помнишь? Мама потом кричала полчаса, а я тебя прикрывал.

На лице №27 ничего не меняется, но где-то под кожей что-то дёргается.Как нерв.

— Это… внедрение, — глухо отвечает он.

— Так ломают…..

— А они знают, — мягко перебивает Чонгук, — что ты боишься грозы?

Он делает ещё шаг.

— Что каждый раз, когда гремело, ты не к маме бежал, а ко мне. Хватался за меня и шептал: «Куки, можно я с тобой побуду».

У №27 дрожит ресница.На секунду — всего на секунду — в глазах пробегает что-то детское: тупой, круглый страх грозы, запах мокрого асфальта, липкие от мороженого пальцы.Он резко моргает, отгоняя.

— Хватит, — выдавливает он.

— Этого… нет.

— Как и шрама, да? — тихо спрашивает Чонгук.

Он медленно подходит , поднимает руку и раскрывает его ладонь.У основания большого пальца — старый, побелевший шрам.

— Тебе было пять, — спокойно говорит он.

— Ты решил, что умеешь кидать камни «как взрослый».

Я сказал: «Не надо, Тэ». Ты всё равно кинул и резанул себе по руке

Улыбка получается кривой, немного горькой.

— Ты тогда ревел так, что соседи  услышали.

№27 смотрит на шрам, не моргая даже. Пальцы машинально сжимаются в кулак — там, где под кожей память. Жаркий воздух. Камень в маленькой ладони. Его собственный плач: «Куки Больно!»

Он зажмуривается, как от яркого света.

— Это… не моё, — хрипло.

— Так нельзя. Они сказали, что если я буду цепляться за картинки — я не выживу.

— Но ты же не умер, — тихо напоминает Чонгук.

— Ни там, ни здесь.

Он опускается чуть ниже, чтобы их глаза были на одном уровне, не давит сверху.

— Они забрали у тебя имя, — мягко.

— Заставили повторять «нет родных», пока ты сам не поверил. Но есть вещи, которые не стираются.

На губах №27 дрогнула тень, даже не улыбка — память о ней.

— Перестань, — шепчет он. — Пожалуйста.

Чонгук впервые за разговор не удерживается.Просто тянется и ладонью аккуратно касается его щеки.Движение медленное, осторожное, как к дикому зверю, который может цапнуть в любой момент.

— Я двадцать лет искал тебя и ждал, — шепчет он.

— А потом получил письмо, где ты обещал меня убить.

Большой палец машинально проводит по скуле — там, где когда-то были слёзы.

— У меня хватило времени привыкнуть к боли, Тэ. А вот к мысли, что тебя нет и ты меня не помнишь, — нет.

Глаза №27 блестят, но слёз нет — их у него больше нет .Голос садится ещё ниже:

— Меня научили, что «брат» — слово, которым ломают, — глухо говорит он.

— Что ты слабость!.