Часть 7. Радость, свечи и немного чужого тепла (1/2)

Вечерний Трост пах дешёвыми специями, прогорклыми маслами и уличным мясом, точнее ошмётками, зажаренными до потери самоуважения. Меня от него подташнивало — организм больше не верил в уют. Он был привилегией, а мы — не про привилегии.

Я медленно шла по мощёным улицам, где фонари мерцали, как угасающие свечи, словно вот-вот должны были погаснуть. Торговцы лениво сворачивали лавки, проститутки пудрили носы с механическим достоинством, солдаты Гарнизона сосредоточенно курили. В целом, в городе стоял самый обычный вечер.

Немного позже я шла сквозь лагерь у стены, где каждый вздох был пропитан чужой болью. Под ногами хлюпала грязь, в нос бил запах мочи и чего-то животного. Вокруг — только тени, плач детей, стоны взрослых и отсветы костров в лужах. Я знала, что здесь всё держится на обмане. И моя история — не исключение.

И тут — она. Энни. Вынырнув из темноты, она бросилась ко мне в объятия. Я поймала её скорее инстинктивно, чувствуя, как она прижалась — резко, на один миг, — а затем рванулась назад, будто это касание обожгло.

— Привет, — сказала я осипшим голосом.

Она молча кивнула. Никаких лишних слов — словно мы просто случайно встретились на улице, а не в лагере, который стал нашим домом. Или адом. Я уже и не разберу. В этот момент из тени показались Райнер и Бертольд.

— Где ты была? — голос Брауна был ровно, я бы даже сказала слегка жёстким и требовательным.

— У меня были дела, — отозвалась я, не сбавляя шага в сторону нашего места и моего матраса.

— Какие? — Бертольд спросил так резко, что его голос показался чужим.

Я прищурилась. Лень было играть в «угадайку».

— Те, что могли нам помочь. Я познакомилась с командором Гарнизона.

Райнер наклонился ближе.

— И он…?

— Возможно, я получу шанс выйти на кого-то из Военной полиции. А это значит — ближе к короне и к полезной информации. Думаю, встреча с командором Полиции даст мне работу. Я хочу в газету. А дальше... У них там, в столице, у газетчиков руки длинные. А уши — вообще охренеть какие. Всё стекается к ним: приёмы, церемонии, гости из дворца, передвижения важных персон — особенно тех, кто знает о Координате и семье Рейса.

— Ты серьёзно? — Райнер вскинулся так, как будто я сказала, что мы завтра полетим домой.

Я повернулась к нему и усмехнулась:

— Я что, мать твою, похожа на клоуна, Райнер?

Он отступил, ослабив хватку своего командирского пыла. Я села на бревно у костра, стянула сапоги, вытянула гудящие ноги. Райнер сел рядом, глянул на мою разбитую губу. А потом, неожиданно для самого себя, коснулся моего подбородка — бережно, как будто хотел рассмотреть. У меня по шее пробежали мурашки. Внутри — стыд, нелепость и щекотка. Я ведь на восемь лет его старше. И этот жест был слишком… мягкий и слишком уж лишний.

— А это у тебя откуда?

— Мой новый друг, адъютант командора Пиксиса — Густав. Учил меня пользоваться УПМ. Вещица интересная. Только управлять ей — чистый мазохизм. Идеально для самоубийц и идиотов, — дети у костра затаили дыхание. Для них это всё было героическим. Романтика на костях. Ну и пусть.

Райнер молчал. А потом, будто проглатывая мысль, прожёвывая словами:

— Мы тоже кое-что решили.

Я подняла бровь:

— Да?

— Мы пойдём в кадеты.

Я на минуту задумалась, осмысляла услышанное.

— Кадеты? Вы… серьёзно? Это же…

— Это короткий путь, — перебил он. — Через военную службу. Через лояльность. Через доверие. Это прямой путь в Военную полицию. А значит — ко двору. К тем, кто знает о Координате.

Я смотрела на него и видела, как в нём кипит что-то невыносимое. Думаю, это была вина, такая старая, что стала родной. Вина перед Марселем за то, что с ним случилось, за то, что он — умер, а Райнер остался жить. И я поняла: он не про власть, он про чувство, которое нужно заглушить любой ценой. Даже, если на кону будем мы сами.

— Ты не пойдёшь с нами? — спросил Райнер почти нежно.

— Нет, — ответила я спокойно, но без колебаний, — Я не хочу снова проходить через... это.

Райнер понимающе кивнул. Бертольд растерянно моргнул, будто потерял свою реплику.

— Я понимаю, — наконец сказал Райнер. — Но для нас… путь через кадетский корпус — самый короткий.

— Хорошо. А я пойду через прессу, — повторила я.

Лагерь на фоне нашей беседы жил своей жизнью: кашлял, шевелился, вонял. Кто-то разбил кружку. Кто-то матерился. Мир жил, несмотря на всю свою несправедливость.

— Тогда… — Райнер опустил голос. — Объединим усилия?

— Мы только это здесь и делаем, — выдохнула я. — Думаю, так мы охватываем всё. Информация, власть и всё то, из чего сделаны эти долбаные стены.

Я сняла куртку. Кожа под ней была горячей и явно требовала отдыха.

— Главное, — добавила я, глядя в огонь, — не забывать, зачем мы здесь. Координата. Всё остальное — мусор. Ни в кого не влюбляться. Никому не верить. Не брать с собой ничего лишнего. Особенно — личное.

Бертольд кивнул, как-то слишком быстро. Райнер выдохнул, мне даже показалось, что облегченно, мол, я сняла с него часть командирского креста. Но только на этот вечер. В долг.

— Мы справимся, — сказал он.

Я усмехнулась, не отрывая взгляда от огня:

— Конечно, справимся. Только держитесь вместе. А я буду где-то рядом.

Затем я поднялась и пошла к своей палатке. Мимо костров, мимо сна, окутывающего временным покоем этих несчастных людей. На ходу достала сигарету из кармана. Эта маленькая убийца тлела, как сомнение. Я затянулась.

Джой Харт. Не знаю, кто она и на что способна. Но, кажется, у неё есть шанс. А Джой Уитакер..? Я спрятала её на время, но не переживайте — она определённо ещё дышит.

***На следующий день я снова направилась к штабу Гарнизона — уже без похмелья, но с уверенной походкой, как у официантки с хрустальным подносом: главное — не расплескать свою ложь, особенно перед теми, кто любит разглядывать все твои трещинки.

У ворот меня, как положено, остановили.

— Куда?

— К Густаву, — бросила я, как будто называла имя господа бога.

Меня пропустили. Значит, вчерашняя «пресс-конференция» в кабинете Пиксиса сработала. Кто бы мог подумать: я — журналистка, почти что своя, а не угроза из Марлии, о которой тут пока ещё никто не знал.

Перед этим я оставила детям всё, что не жалко: пару монет и недопитую флягу. Райнеру сказала, что «налаживаю отношения» с военными, и он кивнул с тем выражением, с каким мальчики обычно кивают, когда мама говорит, что сегодня ужинает с соседом. Энни — вообще не дрогнула. Только пальцы шевельнулись, будто вцепились в что-то, чего не видно глазу. Бертольд смотрел так, как будто прощался. У него это врождённое — прощаться заранее.

На тренировочной площадке пахло металлом, потом и мужской тревогой. Я переоделась и ждала. Густав пришёл минут через пятнадцать — с двумя жестяными кружками, и с выражением лица человека, который собрался лепить из тебя боевую единицу.

— Доброе утро, Джой Харт, — сказал он. — Готова полетать?

Я хотела бы ответить: «Я летаю с тех пор, как ты ещё штаны себе подтягивал в кадетке», но не стала. Я скучала по небу. По своему «второму». По шороху ремней, по гудению винтов, по Паскалю, который, скорее всего, сейчас влез в моторный отсек, чтобы «улучшить» то, что не нуждалось в улучшении.

— Я уже смирилась, — сказала я. — Если откинусь — то хотя бы в полёте. Главное — чтобы красиво.

Он протянул снаряжение. УПМ. Гадость. Устройство, которое выглядело так, будто кто-то прикрутил гарпун к баллону и стянул всё это ремнями из коллекции «боль и удовольствие».

— Всё как вчера. Газовый баллон, две пусковые. Тросы до двадцати метров. Крюки, рукоятки, триггеры, стабилизация. Баланс — твоя спина.

С этими словами он затянул пояс на моих бёдрах, прямо под костью. Я скривилась, как будто меня били. Он, кстати, даже не извинился.

— Сконструировал его некий Анхель, — пояснил Густав. — Умный ублюдок, видел титанов вблизи и сказал: «А не пошли бы вы…». С тех пор цитируем.

— А ты, выходит, из тех, кто цитирует стариков и затягивает ремни на женщинах?

Он молча затянул ещё один — под грудью. Я выдохнула так, будто отпустила грехи.

Он подошёл сзади. Следующее касание пришлось на плечи, потом чуть ниже.

— Рукоятку держи вот так, — его пальцы легли поверх моих.

— Я начинаю думать, что тебе просто нравится командовать мной, — пробормотала я.

— Или мне просто нравишься ты, Джой.

Я кивнула, не глядя. Слишком неправильно давать надежду.

Я прицелилась — крюк вонзился в дерево, второй — чуть выше, с углом на подъём. Газ сработал с коротким щелчком, и резкий рывок вытянул меня из укрытия. Произошло чудо! Я не падала и не кружилась — я держалась. Висела над землёй, точно зная: сейчас всё зависит только от меня.

— Вау! Кажется, теперь я — настоящий солдат.

— Не обольщайся, — Густав усмехнулся моему радостному порыву.

Тренировка шла медленно, но, к счастью, уже не катастрофично. Я всё ещё падала, но хотя бы без сотрясений и звона в ушах. Тело отзывалось: голени пекло, плечи ныли, а пальцы вцепились в рукоятки так, будто это была последняя соломинка, удерживающая меня на грани трезвого сознания. И вдруг — всё словно застыло. Как будто кто-то невидимый нажал кнопку паузы, оборвав движение и звук.

Густав подошёл и протянул мне плотный и увесистый конверт, с хрустящей бумагой и восковой печатью, от которой веяло чем-то знакомым. Он пах властью.

— Письмо от Пиксиса, — сказал он.

— А ты не мог отдать мне его сразу? — я вскинула на Густава злобный взгляд.

— Мог. Но куда приятнее было наблюдать за тем, как ты пыжишься с УПМ, — он рассмеялся, а я в ответ слегка ударила его кулаком в плечо.

— Ладно, рассказывай, что там: признание в любви от Пиксиса? — я с любопытством рассматривала конверт.

— Почти. Ты приглашена во дворец на приём, который состоится через две недели. Так что — мы едем в Митрас. И на твоём месте я бы уже задумался о платье.

— Ха-ха, Густав. Очень смешно. Это шутка такая?

— Нет. Найл Док заинтересован в тебе, как в рупоре качественной пропаганды. Пиксис говорит, ты — звезда. И Найл хочет убедиться лично.

— Господи, — я засмеялась. — Я, грязная беженка, на королевском приёме?

— Ты — журналистка. Прекрати себя принижать. Это дружеский совет, — он в момент стал слишком серьёзным.

А во мне что-то надломилось. Я подскочила, схватила его за шею и прижалась, но тут же отпрянула — резко, как будто сама себя укусила.

— Прости. Просто… неожиданно.

— Я начинаю привыкать к тебе, — сказал он. — Благодарность от Джой Харт ощущается, как удар в печень.

— Это было объятие, дурья ты бошка!

— У тебя объятия — как у медведя.

Я засмеялась, и, знаете, даже без лишней театрально постановки и иронии, а по-настоящему.

— Мне нужно на совещание. С Пиксисом. А ты пока подумай, как будешь блистать и в чём пойдёшь.

И он ушёл, оставив меня по дворе штаба Гарнизона одну. Я уселась на скамью под деревом и закурила, затем снова покрутила конверт в руке — настало время его открыть.

«Мисс Харт,

Командующий Найл Док хочет увидеть вас лично. Надеюсь, вы не против накрахмаленных рубашек и пудры с интригой. Готовьте платье. И свежую голову.

С уважением.

Д.П.»

Я усмехнулась, а затем, чуть склонив голову, псмотрела на окна наверху. Туда, где кабинет Пиксиса. И на секунду мне показалось, что кто-то оттуда только что отошёл. Как будто наблюдал за мной.

Густав вернулся только через час. Усталый, но довольный собой.

— Почему такая задумчивая?

— У меня нет ни платья, ни денег, чтобы его купить, ни времени, чтобы отшить.

Он пожал плечами.