Часть 3 (1/2)

Отабек Алтын стоял посреди номера в Швейцарии, и комната плыла перед глазами.

Ему сообщили, что русская делегация уже прибыла, и потому его руки дрожали, держа бокал с водой. Ноги, заточенные годами под точнейшие движения, бились мелкими, предательскими импульсами. Он только что сорвал четверной тулуп на утренней тренировке — врезался в борт с дурацким, детским недоумением, будто впервые встал на коньки.

Это не было похоже на страх, страх он знал. Это было физиологическое безумие.

В голове — карусель. Не программы. Не судейские протоколы. Плотская, липкая, навязчивая карусель образов. Запах кожи и пота в тесном номере. Хруст конфет под коленями. Отблеск света на мокрой шее. Звук своего собственного голоса, хрипло произносящего те самые слова Гоше: «Ему нужно, чтобы его ебали». И свое тело, отзывающееся на эту мысль немедленной, постыдной, неконтролируемой готовностью.

Он пытался думать о центре тяжести, о ребре конька, о скорости вращения. Мозг услужливо подсовывал другое: как смещается центр тяжести Юры, когда он теряет равновесие. Как выгибается его ребро, когда он делает прогиб. С какой скоростью вращались они оба в том проклятом номере.

— Спермотоксикоз, — прошипел он сам себе с отвращением. Подростковый, идиотский, запоздалый на семь лет. Вся его взрослая, выстроенная дисциплина размывалась одним наваждением, одной фамилией в протоколе.

Он хотел его, не увидеть, не посоревноваться, даже не получить его вместе с золотой медалью. Он хотел его как литр газированной воды после восьмичасовой тренировки, как обезболивающее после долгих соревнований, когда колено разваливается, как единственного способа снова собраться в цельную, работающую машину. И от этого желания его собственная машина — тело спортсмена — давала сбой.

Он достал телефон и медленно, будто под лупой, стал разглядывать фотографии Юры, которыми он тут же заполонил всю его ленту в Инстаграм. Юра уже в Цюрихе, длинный, бесконечный перелет наконец-то подошел к концу. Первой была фотография из салона частного авиатерминала: его ноги в дорогих кроссовках на бордовом ковре, подпись:

«Чем ближе к финалу, тем важнее комфорт. Спасибо @jetluxe».

Дальше — шопинг. Плисецкий в бутике вместе с Виктором, примеряет очки за пять тысяч франков.

«Мой тренер научил меня ценить бренды как инвестицию».

Юра с кружкой ароматного чая на фоне озера, иронизирующий текст про «швейцарский детокс перед швейцарским же разгромом».

Он сиял. Он был легким, невесомым, абсолютно свободным от той адской тяжести, что раздавила Отабека. Его победа была уже предрешена в его собственном сознании, и поэтому он мог позволить себе эту легкомысленную, блестящую игру. Каждый пост был хлесткой пощечиной. Смотри, мол, как просто. Как весело. Как бездумно. Пока ты там сходишь с ума, я покупаю очки и пью чай с Джакометти.

Отабек швырнул телефон на кровать. Он подошел к зеркалу в ванной, плеснул в лицо ледяной воды. В отражении смотрел на него не претендент на подиум, а загнанный зверь с бешеным пульсом и пустотой в глазах. Техника ушла. Осталась только эта животная, унизительная потребность, которая пожирала его изнутри. Он знал, что Юра здесь, в том же отеле, этажом выше, в люксе с видом на замерзшее озеро. Знание жгло, как раскаленная игла под ногтем. Весь его мир сузился до одной точки — до необходимости увидеть его. Для того, чтобы эта мука прекратилась. Чтобы одно из двух: либо он получит то, что хочет, либо он сломает того, кто это в нем вызвал.

Алтын вышел в коридор, не зная, что будет делать. Его тело вело его само, на автопилоте желания. Он был сломан. И виновник его поломки беззаботно постил в сторис смешные видео с говорящим попугаем в холле отеля. Мир потерял всякий смысл, кроме одного — Юры.

А в своем люксе Плисецкий, отправив очередную фотку, отложил телефон. Его лицо, только что улыбавшееся на камеру, стало пустым. Он ждал случайной встречи с Алтыном, ждал и потому оставлял геопозицию под каждой фотографией. Грустно усмехнулся собственному отражению.

— Моя радость, твоя улыбка такая же фальшивая, как и у Виктора. У вас это заложено генетически? — Крис, единственный, кого Юра пустил к себе близко, была ли вина Никифорова в этом или он сам неосознанно тянулся к чему-то блестящему и свободному.

— Мы ждем гостя, Крис, — ответил Юра и улыбнулся уже едко, хитро, но очень честно. Старший друг остался доволен.

— Разве не я твой главный гость?

— Извини, но это я у тебя в гостях. — Юра обожал вид на горы, обожал климат Швейцарии и обожал то, как тут к нему все относятся. В России судьи занижали ему оценки за неспортивное поведение, диктовали правила и каноны исполнения номеров. В Париже и Цюрихе его просто возносили, и потому Плисецкий мечтал оказаться тут подольше.

А Алтын, уже собравший всю свою ненависть в кулак, толкнул дверь номера Плисецкого. Оказывается, она даже была чуть приоткрыта, будто приглашала его внутрь.

Он больше терпеть не мог того, как Юра весь день кокетничал со всей швейцарской тусовкой: со старыми друзьями Виктора, с бывшими фигуристами-одиночниками, которые теперь вели блоги и пили дорогое вино в своих шале. И больше всех — с Кристоффом.

Алтын не слепец, он видел разницу в общении Юры с соперниками и с теми, кто уже после его триумфа покорно, но с блеском покинули каток. А особенно Отабек видел особое спокойное отношение Юры к швейцарскому позорищу. Кристофф. Экс-фигурист, ушедший с порноскандалом два года назад. Но он вынес все гордо, с таким же пафосом, с каким когда-то катался. Теперь он зовет себя лучшим другом Никифорова и постит фото с Юрой. Называет его «принцем», «победителем», намекает на свой пожизенный интерес к загадочной русской душе.

Верхом их дружбы стали почти публичные намеки на близость. Вот в Париже Крис дарит ему воздушный поцелуй, и эта новость облетает весь земной шар, потому что никто не против, потому что Плисецкому можно. И самое мерзкое — Юра отвечал. Легко, игриво, не отказываясь. Не потому что хотел Кристоффа. А потому что знал: Отабек видит. И сходит с ума.

И вот он, Кристофф, в этом самом номере. Сидел на барном диване, длинноногий, загорелый, в шелковом халате, расстёгнутом до пояса. В руке — бокал шампанского. Он смотрел на ввалившегося Отабека не со страхом, а с любопытством, как на дикого зверя в зоопарке. Юра стоял у панорамного окна, спиной к ним, потягивая воду. Он даже не обернулся.

— О, — протянул Кристофф на ломаном сладком английском. — Наш казахстанский леопард пришел. А я всё думал, кто наш гость, ворвался даже без стука. Как романтично. — Отабек проигнорировал его. Его взгляд, горячий и невменяемый, был пригвождён к спине Юры.

— Ты что, забыл, зачем мы здесь? — голос Отабека был хриплым от недосыпа и ярости.

— Зачем мы? — наконец обернулся Юра. На его лице была та самая, невыносимо спокойная, слегка скучающая улыбка. — Я здесь, чтобы выиграть. Ты здесь, чтобы пытаться не проиграть слишком позорно. А Кристофф здесь… чтобы украсить вечер. Он же мастер по украшению, правда, Крис?

— О да, без меня вам бы было совсем скучно: соперничество, скандалы, слёзы. Если бы фигурка была бы только про это, то вы бы все собирались в одном городе каждый год, а не путешествовали по миру с таким комфортом. — Кристофф звонко рассмеялся, как будто услышал лучший анекдот в жизни.

— Выгоняй его, — Отабек сжал кулаки. Воздух в комнате стал густым, как сироп, и таким же липким.

— А зачем? — Юра сделал глоток воды, поставил стакан. — Он развлекает. Рассказывает такие пикантные истории про свои… ммм, «прокаты». Гораздо интереснее, чем слушать, как ты пытаешься не завалить четверной сальхов.

— Юра. — Удар пришелся точно в цель. Отабек вздрогнул, как от пощёчины. Он сделал шаг вперёд.

— Что, Алтын? Ревнуешь? — Юра подошёл к Кристоффу, положил руку ему на плечо. Тот томно прикрыл глаза. — Он просто друг. Добрый, внимательный, взрослый друг. Который не лезет ко мне с дикими выходками и не портит мебель. В отличие от некоторых. — Это был театр. Грязный, жестокий театр для одного зрителя. И Отабек играл в нём главную роль дурака.

— Чего ты хочешь? — выдохнул Отабек, и в его голосе прорвалась та самая, животная, неприкрытая агония. Он был на грани. Ещё секунда — и он либо разнесёт всё вокруг, либо рухнет на колени. Юра посмотрел на него. Потом медленно перевёл взгляд на Кристоффа, а затем снова на Отабека. В его глазах вспыхнул холодный, экспериментаторский огонёк.

— Хочешь уйти, Кристофф? — спросил он, не отводя взгляда от Отабека.

— О нет, детка, — томно ответил тот. — Это самое интересное шоу за вечер.

— Тогда смотри, — сказал Юра. Он подошел к Отабеку вплотную, так близко, что их дыхание смешалось. Он говорил тихо, но каждое слово било, как молот. — Слабо, Алтын? Слабо показать нашему другу, чего ТЫ на самом деле от меня хочешь? Не словами. Ты и так уже все слова сказал Гоше. Слабо показать? Прямо сейчас. Прямо здесь. Пока он смотрит. — Кристофф приподнял бровь, его губы растянулись в восхищенной, похотливой ухмылке. Он понял правила игры мгновенно.

Отабек замер. Весь мир сузился до ледяных глаз Юры, до его вызова. Этот вызов был чудовищным, унизительным до самой сердцевины. Требовать его на глазах у постороннего… отвратительно, мерзко, но он разве и сам не пришел ради этого?

Одним резким, грубым движением Алтын схватил Юру за затылок и вцепился в его губы поцелуем, который не имел ничего общего с нежностью, чувствами и первой любовью. Это был укус, захват, пометка территории. В нем была вся накопившаяся ярость, ревность, желание и ненависть. Он прижимал Юру к себе так, что кости хрустели, а его руки рылись в его одежде, срывая ее с того отчаяния, которое уже не могло ждать.

Он показывал шоу. Показывал Кристоффу, показывал всему миру, показывал самому Юре. Вот чего он хочет. Не разговоров. Не игр. Не провокаций. Этого. Грубого, властного, животного присвоения. Когда он наконец оторвался, оставив губы Юры распухшими и синими, в комнате стояла гробовая тишина.

— А я все голову ломал, почему он у тебя в приоритете. — Кристофф не дышал, его бокал замер на полпути ко рту. На его лице было не просто возбуждение, а почти религиозный трепет перед увиденной дикостью.

Юра, тяжело дыша, не пытался вырваться. В его глазах, наконец, погасла насмешка. Было только холодное, бездонное удовлетворение и… что-то вроде признания.

— Ну вот, — хрипло прошептал он, глядя в глаза Отабеку. — Почти как в старые добрые. Только с аудиторией. — Отабек, все еще не отпуская юрину талию, перевел тяжелый взгляд на Кристоффа. В том взгляде было простое сообщение: «Твое представление окончено. Убирайся».

А Джакометти, развращенный фильмами для взрослых, привыкший оценивать каждое движение в кадре, с восторгом раскрыл глаза, впитывая сцену. Это было лучше, чем любое порно, которое он снимал или в котором участвовал. Здесь не было силиконовых страстей и заученных стонов. Здесь была подлинная грязь. Настоящая ярость, настоящий стыд, настоящая токсичная зависимость, выворачивающаяся наизнанку. Он видел, как дергается скула у Отабека, как бешено бьется пульс на его шее. Он видел, как холодная маска Юры дала трещину, обнажив под ней что-то голодное и испуганное. Это был шедевр.

— Останься, Крис, — прошептал Отабеку на ухо Юра. И он остался. Чтобы смотреть. Алтын почувствовал тяжелый, оценивающий взгляд Кристоффа на своей спине, как физическое прикосновение. Стыд, острый и жгучий, поднялся по его позвоночнику. Он хотел заорать, чтобы тот убирался к черту. Он хотел закрыть глаза и сделать вид, что они одни. Но вызов Юры висел в воздухе: «Покажи».

И Отабек, сжигая остатки гордости в топке своей ярости, решил показать. Не для Кристоффа, для Юры. Чтобы раз и навсегда стереть с его лица эту насмешку. Чтобы доказать, что эта грязь принадлежит только им двоим, и никакой посторонний, даже такой развращенный человек, не поймет ее до конца.

Он не стал уводить Юру в спальню. Он остался здесь, в гостиной зоне люкса, под холодным светом дизайнерской люстры, на гладком полу из светлого дуба. Алтын оттолкнул Юру от себя, но не отпустил далеко, а потом, глядя ему прямо в глаза, стал раздеваться сам. Не с кокетливой медлительностью, а с грубой, солдатской эффективностью. Куртка, футболка. Он скинул все, будто сдирая с себя кожу. Его тело было другим — не тем, высеченным для льда, а напряженным, злым, животным.

Кристофф ахнул беззвучно. Он видел много прекрасных тел, но это… Это было силой, не приукрашенной, а обнаженной до самой сути. Каждая мышца была тетивой, готовой сорваться. Он видел, как дрожат руки Отабека, но не от неуверенности, а от сдерживаемого насилия.

Затем Отабек набросился на Юру. Он не раздевал его, а рвал. Дорогая шелковая рубашка разошлась по швам с душераздирающим звуком. Пуговицы, словно слепые глаза, покатились по полу. Кристофф сглотнул, его пальцы непроизвольно вцепились в ткань своего халата. Он обожал этот звук — звук уничтожения дорогой, красивой вещи. Это было так… по-настоящему.

Отабек не думал его целовать. Он кусал и оставлял синяки и следы зубов на плече, ключице, груди Юры. Каждый укус был сообщением: «Мое. Мое. Мое». И каждый раз, делая это, он бросал взгляд поверх головы Юры, встречаясь с зелёными яркими глазами Кристоффа. Не прося одобрения. Бросая вызов.

Смотри, если хочешь.