Часть 1 (1/2)

Свет софитов выхватывает из полумрака два кресла. В одном — известный ведущий, улыбчивый и подчеркнуто почтительный. В другом — Юра.

Ему семнадцать. Но кажется, что больше. В его позе нет подростковой угловатости — только собранная, почти изящная усталость гончей, знающей цену каждой своей победе. Он одет в строгий темно-синий пиджак, под которым видна белая футболка. Никакой вычурности. Только статус. Его волосы, когда-то вихрем обрамлявшие лицо, теперь аккуратно убраны. Взгляд — прямой, холодный, бирюзовый лед. Он смотрит не столько на ведущего, сколько куда-то в пространство за камерой, будто оценивая траекторию будущего прыжка.

— Юра, ты — самый молодой двукратный чемпион мира в истории. Ты заставил Международный союз конькобежцев танцевать под свою дудку. Они ввели возрастной ценз из-за твоего феномена, но тебя он, по факту, не коснулся. Напомню зрителям, что ISU переписали правила: теперь во «взрослые соревнования» можно только с семнадцати. Но для тебя, Плисецкий, сделали исключение, ведь законы не имеют обратной силы. Чувствуешь себя богом?

— Я чувствую себя спортсменом, который работал больше других. Боги ничего не делают. Они просто существуют. Я — существую и работаю. — Он делает небольшую паузу, давая словам вес. — Спорт должен развиваться. Если кто-то может прыгнуть выше и крутить быстрее стариков, почему его нужно сдерживать? — Юра слегка откидывается в кресле, он уже заметно устал отвечать на однотипные вопросы блогеров и журналистов, но это тоже было частью его работы.

— Твои программы в этом сезоне называют «философскими» и «взрослыми». Меньше огня, больше глубины. Это осознанный выбор? Взросление на публике?

— М-да… Те глупые программы в шестнадцать — это был крик. Сейчас я не кричу. Я разговариваю. Со льдом. С вами, моими зрителями. С самим собой. Это сложнее. И в этом больше правды. — Юра старается говорить убедительно, сценарий уже согласован, ответы заранее подготовлены. Плисецкий говорит то, что хотят слышать подписчики Влада.

— Правды? Ты часто говоришь в последнее время о «правде на льду». Что вы вкладываете в это? — И тут Плисецкий на секунду замирает. Его взгляд теряет фокус, уплывая в прошлое, туда, где был кто-то, кто говорил ему о подвигах на льду под триколором.

— Правда — это когда ты не прячешься за костюм, за образ, за улыбку, как некоторые. Когда твоя страна тебя принимает. — В студии наступает короткая тишина. Ведущий перебирает карточки, ища более легкую тему.

— Некоторые? Давайте о соперниках. Кого видите своим главным конкурентом сегодня? Молодые японцы? Ветеран из Канады? — У младших не было столько опыта, скольким владел Юрий, старшие уже заметно прохудились. На всех соревнованиях Плисецкий только первый.

— Мой главный соперник — это я вчерашний. Каждый день я должен быть лучше, чем был вчера. Остальные кто они?.. Они соревнуются между собой. За серебро ну и бронзу соответственно. — Его голос холоден и честен, потому аплодисментов в студии нет, но воздух гудит от этой немыслимой, подкрепленной делами амбиции.

— Сильная позиция. Извини, но наш зритель требует личного. Соцсети, слухи… Ты окружен вниманием, но всегда одинок. Есть ли место кому-то в этой железной дисциплине? Друзья? Может, больше, чем друзья? — Этот вопрос висел в воздухе с начала эфира. Юра не меняется в лице, но его пальцы незаметно сжимаются сильнее.

— Фигурное катание — очень холодный вид спорта, Влад. — Он медленно поворачивает голову к ведущему, и тот невольно отводит глаза. — Дружбы быть не может, других связей тоже. Я иду к цели. — Он явно закрывает тему. Ведущий понимает, что наткнулся на невидимую, но прочнейшую стену.

— Классический вопрос по традиции. Сколько ты зарабатываешь, я знаю. Ты — самый высокооплачиваемый фигурист-одиночник в мире, даже хоккеисты завидуют. Реклама часов, машин, этого твоего витаминного бренда… Сколько? Ну вот честно, все эти миллионы — они реальные? Ты в курсе, сколько у тебя на счету? — Он спрашивает так, будто интересуется погодой. Юра медленно поворачивает голову к нему. В его глазах — не гнев, а ледяное, презрительное любопытство, как будто он рассматривает странное насекомое.

— Ты спрашиваешь как блогер? — Он произносит это слово с ядовитой четкостью, заимствуя его же сленг. — Чтобы потом написать в своем канале: «Он такой зажравшийся, даже цифры не помнит»? — Юра чуть дергается, но вовремя успокаивается. В сценарии был другой ответ, но он не собирался пересчитывать свои деньги.

— Я знаю до копейки. Потому что я каждый день считаю цену. Цену этого кресла, этой студии, твоего гонорара за это интервью, который, кстати, в десять раз меньше, чем я получаю за один пост. Эти деньги — не «бабки», как ты любишь говорить.

В студии повисает гробовая тишина. Влад не ожидал такой откровенной, циничной вспышки. Он видит не мальчика, а холодного дельца в теле семнадцатилетнего фигуриста.

— И что эти миллионы… покупают? Кроме машин и часов. — Юра смотрит на него. И вдруг в его глазах, за всем этим льдом и металлом, проступает такая бесконечная, детская усталость, что блогеру становится физически неловко.

— Покупают свободу, Влад. Очень дорогую, очень качественную тишину. Пустой лед без толпы народа. Частные рейсы до соревнований, гостиничные номера. Зал в ресторане, где кроме меня и менеджера никого нет. Я свободен. Потому что всё, что можно купить за деньги, уже не имеет ценности. Интервью закончено?

Софиты гаснут. Юра мгновенно встает, не глядя на ведущего, протягивающего руку. Его менеджер тут же накидывает на него черное пальто. Он идет по коридору быстрым, четким шагом, отбрасывая короткое «нет» на предложение дать еще пару комментариев для печати.

В машине, глядя на мелькающие огни ночного города, он достает телефон. Его палец привычным, почти машинальным жестом открывает мессенджер и вбивает в поиск: «Отабек Алтын». Аккаунт приватный, Юра у него не в друзьях, а потому может только смотреть на несколько открытых постов. Последнее фото в профиле — размытый снимок гор, сделанный, судя по геометке, где-то под Алматой, полгода назад. Юра смотрит на экран, его лицо в свете дисплея кажется еще более отрешенным и усталым. Он проводит пальцем по холодному стеклу, словно пытаясь коснуться этих далеких, невидимых вершин. Затем резко гасит экран и откидывается на сиденье, закрывая глаза.

Апартаменты в «Москва-Сити» были такими же, как на рекламных фото: панорамные окна, холодный минимализм, молчаливая техника. Хрустальный кубок, что ему вручил олимпийский комитет в Вашингтоне, стоял на тумбе в прихожей, доверху наполненный обертками от конфет, рядом с нераспечатанной кипой приветственных писем от спонсоров. Юра сбросил сумку на пол, и звук гулко отозвался в пустоте.

Единственным живым, теплым и неконтрактным существом здесь был Потя. Он всегда ждал его, всегда тянулся поддержать хозяина. Они с Юрой были поразительно схожи, и Потя — единственный, кого Юра старался по-честному любить. Он материализовался из спальни, презрительно обвил ноги Юры и издал хриплое «Мррр?».

— Привет, соскучился? — голос Юры, еще жесткий после пресс-конференции, смягчился. Он сел на пол, прислонившись к дивану. Потя моментально забрался ему на колени, уткнулся мордой в ладонь и заурчал моторчиком. — Знаешь, как они все меня заебали?

Кот точно знал, потому Юра достал телефон. Освещение было идеальным — мягкий вечерний свет из окна падал на блестящую шерсть кота. Он сделал несколько кадров: Потя, щурясь от удовольствия; кот, обнимающий его руку; кот, смотрящий в камеру с видом полновластного хозяина вселенной. Он выбрал лучший, наложил фильтр, убрал со стола в кадре случайно попавшую бутылку дорогой воды с его лицом и написал лаконичную подпись:

«Единственный, кто встречает по-настоящему. #потя #дома».

Он отправил пост. Через секунду пошли лайки, комментарии: «какой милый!», «поздравляю с будущей победой!», «как он тебя любит!». Он отложил телефон экраном вниз. Любовь Поти была простой: накорми, приласкай, дай поспать на твоей куртке. В ней не было ни расчета, ни предательства, ни той мучительной сложности, которая была с…

…Барселона.

Его первый взрослый чемпионат. Ему еще пятнадцать, он только приехал в Испанию, как тут же его встретила толпа фанаток с криками «Юра, Юра!». Он был взвинчен, счастлив и немного напуган этой животной энергией их любви.

Юра попытался прорваться в глубину города, и они набросились, как стая щенков: тянули за рукав, совали в лицо телефоны, плакаты, пытались обнять. Он улыбался, сквозь зубы говоря «спасибо, позже», но периметр сжимался. Кто-то больно дернул за прядь волос. Юру пытались разорвать на сувениры, он же в ответ попытался сбежать, но толпа двинулась за ним.

И вдруг — словно скала посреди волн. Кто-то большой, плотный, в темной косухе оказался рядом. Черный байк испугал женский визг, и настала мертвая тишина.

— Ну? — прозвучал низкий, без эмоций голос. Приказной тон пробудил дикую толпу. Девушки на секунду замерли. Незнакомец посмотрел в сторону Юры. — Ты едешь? — бросил Отабек и повернулся, не проверяя, садится ли Юра. Тот все равно сел на заднее сидение и глубоко сглотнул подступившую слюну.

Отабек привел его в гостиницу, но не вернул звонящим представителям, а потащил взглядом, указанием руки в какой-то служебный санузел. Тесный, пахнущий хлоркой и сыростью. Запер дверь на защелку. Юра прислонился к раковине, отдышался. Дрожь волнения и паники начала понемногу отпускать.

— Спасибо, — выдавил он.

Отабек, как узнает Юра позже, классически для себя молчал. Он стоял, прислонившись к двери, и смотрел. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Смотрел не на «ледяного тигра», а на перепачканного, испуганного мальчишку с раздувающимися ноздрями и влажными от слез злыми глазами.

— Они везде такие? — хрипло спросил Юра, пытаясь вернуть себе крупицу достоинства.

— Ты — свежее мясо. Сочное, — отрезал Отабек. Никакого сочувствия. Констатация. — Будешь светиться, так будешь побеждать — сожрут с потрохами. Не на арене, так здесь. — И тогда этот взгляд изменился. Из нейтрального он стал… прикладным. Отабек окинул его с головы до ног, медленно, как оценивают товар. Остановился на линии пояса джинсов, на вырезе майки. — Научись говорить людям «нет». Ты весь трясешься, — заметил Отабек.

— Я замерз, — солгал Юра.

— Врешь. Мы в Испании, тут не холоднее, чем в Сочи, — Отабек оттолкнулся от двери и сделал один шаг. Расстояние между ними исчезло. Юра почувствовал тепло его тела, запах — одеколон, кожи, простого мыла и чего-то горького, вроде полыни. Этот запах перебил вонь хлорки.

— Побеждаешь слишком часто для новичка. Кто тебя до взрослых-то допустил, ребенок? — Юра подумал о том, что даже в Сочи ему было холодно зимой, а сейчас почему-то стало так жарко.

— Я спас тебя, — тихо сказал Отабек. Его дыхание коснулось губ Юры. — Это дает мне свободу.

— Какую? — прошептал Юра, уже зная ответ. Его живот сжался не от страха, а от вдруг нахлынувшей, постыдной и ясной догадки. От желания этой новой свободы быть прижатым в туалете.

— Тело, — четко произнес Отабек, и его рука легла Юре на бедро, чуть выше колена. Ладонь была широкой, шершавой, жаркой сквозь тонкую ткань джинсов. — Здесь. Сейчас. Чтобы ты запомнил, кому и за что ты обязан. Я спас тебя. — И Юра… кивнул. Не от страха. А от какого-то порочного, животного облегчения. Кто-то другой взял на себя решение. Кто-то другой устанавливал правила. Ему нужно было только подчиниться.

Грязно, унизительно и невероятно просто.

Отабек развернул его лицом к потрескавшейся кафельной стене. Руки Юры уперлись в холодную раковину. За спиной послышался звук расстёгивающейся молнии. Ни поцелуев, ни слов. Только резкое, почти болезненное касание внутри, грубые руки, впивающиеся в его бёдра, чтобы удержать на месте, и короткое, тяжёлое дыхание Отабека у самого уха. Боль смешивалась с диким, запретным кайфом.

Он разглядел своё отражение в потускневшем зеркале над раковиной — испуганное, возбуждённое, невинность ангела быстро сломалась под крупными руками незнакомца. Он видел эти больные объятия на своём теле, а за острым плечом — сосредоточенное, строгое лицо Отабека, который просто брал то, что, как он решил, принадлежало ему по праву сильного.

Юра уже не помнил мелких подробностей их первой встречи, только запомнил, что всё это было правильно, чуть больно, но нужно им обоим. С тех пор между ними и начались эти недоотношения, передружба с привилегиями. Отабек получал доступ к его телу как к некоей эксклюзивной территории — за защиту, за совет, за тишину, которая в его присутствии была иной, не давящей, а плотной, как одеяло.