Часть 13 (2/2)

Он замолкает, задыхаясь, я смотрю в его мокрое лицо, ненавидя себя за то, что ему приходится проходить это все, проживать все страхи заново в своей голове. Я должен стереть это, заменить новыми чувствами. Я должен…

— Я не сомневался, Кайлер, вообще ни на секунду не сомневался, — говорю яростно.

Он замирает удивленно, когда я сажусь рядом, гораздо ближе, чем за все дни до этого. Мотает головой, прикусывает нижнюю губу так плотно, словно пытается физически сдержать звук. Это еще не все, он что-то пытается скрыть, но ему трудно бороться сейчас со своим обнаженным разумом.

— Скажи, — почти умоляю. — Ты переживаешь, я же вижу. Я обидел тебя, и я виню себя каждую секунду, блядь, но я так хочу все исправить и не знаю, как, скажи мне, Кайлер, скажи мне…

Он яростно мотает головой, меня охватывает липкий страх. Он не хочет, но препарат вытягивает это из него.

— Прошу, — произношу одними губами. — Пожалуйста…

Он всхлипывает. Громко. Так громко, что я почти не слышу его прерывистого шепота:

— Эти вещи. Машина, шарики.

— Что с ними? — инстинктивно накрываю его ладонь, хотя обещал самому себе, что и пальцем его не трону, пока он не позволит. — Тебе еще больно? Они в прошлом, Кайлер, с ними покончено, со всем этим покончено. Навсегда.

— Я… я кончил, — слова звучат так, словно их вырывают у него из груди. — От этого. От этих штук. Как шлюха какая-то.

Он закрывает глаза, дышит тяжело и часто. Наступает понимание, холодное и жестокое. Все, что я видел раньше — это не презрение ко мне. Не ненависть. И не ко мне даже. Это — всепоглощающий стыд, который сжирает его самого. Он нашел удовольствие в механическом действии, которое призвано было его унизить. Он противен самому себе из-за этого.

— Нет, — говорю твердо. Двигаюсь еще ближе. Безумно хочу дотронуться, но не спешу — мне нужно, чтобы он сперва меня услышал. — Посмотри на меня, Кайлер.

Проходит много времени, прежде чем его веки вздрагивают. В его глазах плещутся боль и смятение, но он не отворачивается теперь.

— Это была всего лишь реакция. С машиной. С шариками, — говорю, удерживая взгляд, проверяя, что каждое мое слово доходит до него. — Нас заставили. Я старался. Ты старался. И твое тело отреагировало. Простая физиология. Это ничего не говорит о тебе, вообще ничего.

— Это неправильно, — он шепчет дрожащим голосом. — Я чувствую себя неправильно. Грязным. Как будто это все, на что я годен. Все, чего можно хотеть от меня. Ты поэтому попросил меня пойти с тобой? Потому что я так реагировал? Потому что я… удобный?

Вопрос — как удар под дых. Он об этом думал все это время?

— Блядь, нет! Конечно, нет! — говорю твердо, абсолютно, окончательно. — Ни капельки, Кайлер.

— Но ты больше не подходишь. Потому что я перестал… быть удобным?

Это что-то взрывает во мне — то, какие слова он подбирает, как неловко пытается выразить свои беспощадные сомнения. Он страдает так долго. Он хотел, чтобы я остался с ним, а я доламывал его отстраненностью, думая, что делаю лучше. Я таким мудаком себя чувствую.

Я протягиваю руку и убираю волосы с его лба. Он вздрагивает и замирает, внимательно наблюдая.

— Я попросил тебя пойти со мной, потому что от одной мысли, что ты там останешься, что кто-то будет творить с тобой всякое, у меня возникало желание голыми руками разнести Тюрьму по камешку. Я до сих пор хочу ее уничтожить, Кайлер.

Вижу, как прозрачная слезинка стекает по его щеке, ловлю ее пальцем. Продолжаю:

— И то, что там произошло… Это были мы. Ты и я. Они заставили. Но ты хотел, потому что это был я. А я хотел, потому что это был ты. И, может быть, это механическая реакция, но в другие моменты с тобой… Это самое невероятное, что я когда-либо чувствовал.

Я наклоняюсь к нему, пока наши губы не замирают на расстоянии одного вздоха.

— Мне нужно не просто твое тело, Кайлер. Мне нужен парень, который волнуется за меня, пока я прохожу испытания. Который разделит со мной апельсин и все что угодно. Который доверяет мне настолько, что позволяет видеть свой страх. Который произносит мое имя так, словно это единственное слово, которое он знает. Вот его я хочу. Тебя. Всего тебя.

И я целую его. Этот поцелуй не похож на те безумные, отчаянные, что были раньше. Я целую медленно и нежно, закрепляя этим действием все произнесенные слова. Вкладываю в него всего себя, каждую каплю своей яростной, шокирующей потребности в нем.

И Кайлер отвечает. Сначала медленно, нерешительным движением губ к моим. Затем он растворяется в поцелуе, обнимает меня за шею и удерживает так.

Я прерываю поцелуй, веду губами по его челюсти, вниз по шее. Пробую его кожу на вкус, заново узнаю, какой он без примеси острого страха. Осторожно скольжу рукой по его боку, по твердым мышцам бедра, потом снова вверх.

— Видишь? — выдыхаю ему в кожу, а потом беру его руку и кладу на свой пах, где все уже пульсирует твердо. — Этого я хочу. Это то, что мне нужно. И это — из-за тебя. Не из-за каких-то чертовых игрушек. Не из-за долбанных заданий. Из-за тебя. Чувствуешь?

Он кивает и дрожит. Последние остатки сомнений в его глазах исчезают, сожженные новым пробуждающимся голодом. Но я не тороплюсь, я хочу, чтобы он понял — я не возьму без разрешения, никто никогда этого больше не сделает.

— Но если ты не хочешь, — говорю, почти касаясь его губ своими. — Мы не будем. Только сейчас. Или вообще никогда. Я ничего не сделаю с тобой, если ты не хочешь. Просто останься со мной, пожалуйста. Просто останься…

— Вообще никогда? — он переспрашивает с горькой усмешкой.

— Да. Вообще.

— Ты сам не понимаешь, о чем говоришь, — он продолжает рассуждать. — Это нормально. Должно быть. Делать это, когда ты с кем-то. Но это было… ненормально у меня. И рано или поздно тебе надоест, и ты…

Я застываю. Он все еще под наркотой этой, и может быть, думает, что если откажется сейчас, оттолкнет меня этим снова. И я понимаю, что мысли о сексе у него прочно завязаны на том, что нас заставляли делать. И надо бы отступить, не настаивать, но я так близок к тому невероятному, что испытывал с ним там, и мне так хочется это все вернуть.

— Я не обязательно должен пихать в тебя член, — перебиваю уверенно. — Есть много способов сделать приятно без этого.

— Что, будем дрочить друг другу, пока руки не отвалятся? — он усмехается как-то обреченно.

— Почему нет? — пожимаю плечами. — Это прикольно. Хочешь, подрочу тебе?

Он захлебывается вдохом, замирает весь, и я мысленно бью себя. Да, мой член просто разрывается только от того, что он рядом, но это не главное же, и я смогу, не стану, не буду…

— Хочу, — Кайлер вдруг произносит нерешительно. И добавляет: — Я и того, другого хочу. Но не уверен, что смогу.

Я смотрю на него тепло, он не отворачивается, не прячет взгляд. Он не может. Не “не хочет”. А это поправимо. И я так сильно хочу показать ему, что все может быть по-другому, не так, как запечатлено на жутких картинках в его памяти, что решаю начать прямо сейчас.

— Тогда я знаю, что можно с этим сделать, — говорю тихо.

На самом деле, не знаю, я никогда этого не делал. Идея рождается внезапно, и от одной только картинки в голове я чувствую, как необузданное, томительное напряжение в паху вспыхивает еще сильнее.

Нам не обязательно заниматься сейчас сексом. Но я хочу его. Каждую частичку.

— Что? — Кайлер спрашивает осторожно, но без намека на страх.

— Доверься мне, — прошу, зная, как непросто ему будет сделать это, учитывая все произошедшее с нами, и то, что препарат сейчас разрывает его рассудок, заставляя быть более откровенным, чем когда-либо. Но все же надеюсь, что он мне позволит. А я уж постараюсь, чтобы он не пожалел об этом, когда действие препарата закончится.

И Кайлер позволяет. Я снимаю с него одежду, пока он не оказывается обнаженным полностью, и укладываю на диван. Переворачиваю на живот, целую лопатку и шепчу, обещая:

— Тебе будет приятно. Я очень постараюсь.

Кайлер вздыхает, пряча лицо в сгибе локтя. Оглядываю его изящную спину, сужающуюся к талии, и идеальные, скульптурные ягодицы. У меня перехватывает дыхание.

— Блядь, ты такой красивый…

— Хватит, Джордже.

— Нет, ну правда. Ты очень красивый, — я кладу ладони ему на ягодицы, глажу медленно — там удивительно мягкая гладкая кожа, ее так приятно трогать.

Наклоняюсь и прижимаюсь губами к месту у основания его позвоночника. Неторопливо, не отрываясь, сдвигаюсь вниз, развожу ягодицы в стороны.

Кайлер ахает, когда я впервые очерчиваю его вход языком, вздрагивает всем телом.

— Джордже, что… ты?..

— Доставляю тебе удовольствие, — шепчу успокаивающе и не даю ему времени на раздумья.

Я закрываю глаза и ныряю, вожу языком по кругу, толкаюсь кончиком в самый центр плотно сжатого кольца мышц. Отстраняюсь и вылизываю его промежность от мошонки до копчика, а потом возвращаюсь снова. И снова. Каждое движение моего языка — более медленное, осознанное, я наслаждаюсь его неповторимым вкусом — легкий намек на клубничное мыло и что-то, принадлежащее только ему. Я кружу по тугому сфинктеру, чувствуя, как он трепещет под давлением моего языка.

— О боже… — Кайлер выдыхает с дрожью, кажется, напрочь забыв, что собирался протестовать.

Он приподнимается на четвереньки, выгибается навстречу моему рту, чуть подергивает бедрами, каждый раз пытаясь приникнуть поближе, получить больше. Его тихие всхлипы и вздохи, которые становятся все более отчаянными, лучше любых слов говорят мне, что я все делаю правильно.

Нежно облизываю напоследок и переворачиваю Кайлера на спину. Он двигается, словно в оцепенении, его глаза стеклянные от такого удовольствия, что оно граничит с помешательством. Его твердый член, сочащийся смазкой, вызывает во мне новый всплеск вожделения.

Я не колеблюсь. Снова скольжу по его телу вниз, пока не устраиваюсь между ног. Прижимаюсь носом к внутренней стороны его бедра, вдыхая его потрясающий запах, и наконец беру головку его члена в рот.

Он соленый и пряный на вкус. Кайлер вскрикивает резко, я чувствую, как его пальцы путаются в прядях моих волос.

— Пожалуйста. Джордже…

Он умоляет. И на этот раз в его голосе — другая мольба. Ему хорошо. Он хочет кончить. Я дам ему это.

Я опускаюсь, принимая член глубже в рот. Втягиваю щеки и сосу, бедра Кайлера тут же дергаются на диване. Я медленно двигаю головой, изучая форму члена и реакции Кайлера на ощущения от моих прикосновений. Его мольбы превращаются в непрерывный поток стонов.

Я поднимаю на него взгляд и встречаюсь с его ошеломленными глазами. Его губы приоткрыты, светлые волосы липнут к влажному лбу. Он так прекрасен в своем безграничном возбуждении, и мысль, что это я заставляю его так кайфовать, срабатывает лучше самого сильного афродизиака.

Я ускоряю темп, покачивая головой, обвожу чувствительную головку языком каждый раз, когда мне нужно вдохнуть.

— Я кончу сейчас, — Кайлер выдыхает хрипло.

Я одобряюще мычу, и вибрация заставляет его вскрикнуть. Он сжимает мои волосы так сильно, что это почти больно, и выплескивается мне в горло серией горячих, пульсирующих струй. Я проглатываю каждую каплю, не отстраняясь, пока он не выдыхается.

Тогда я отпускаю, снова ползу вверх по его телу, целую челюсть, щеки, веки. Потом устраиваюсь на боку рядом с ним, и так мы лежим, успокаивая дыхание. Я смотрю на умиротворенное лицо Кайлера и жду, что он скажет мне, когда перестанет дрейфовать в отголосках экстаза.

И это оказывается тем, чего я вот вообще не ожидал после всех своих стараний.

— Срджан говорит, мы должны взять корабль на Зорта Венде. И что ты не хочешь участвовать в плане.

Вздрагиваю так, что едва с дивана не падаю. И возбуждение, с которым я думал пойти и разобраться в душе, мгновенно сходит на нет. Вот, значит, о чем они там общались, когда Срджан приходил к Кайлеру.

— Не хочу, — говорю уверенно. — Это слишком опасно. Йован говорит, что мы должны пойти оба, на поимку меня одного не бросят всю полицию. Но если другого плана не будет, я сделаю все один.

— Эта штука, — говорит Кайлер. — Которую они хотят распылить в толпе. Срджан показывал ее мне. Это спрей. И он стирает последние воспоминания.

— И что?

— Мы придем туда, стянем на себя всю полицию, а потом распылим спрей. И никто не вспомнит, что мы там вообще были.

Приподнимаюсь на локте, смотрю удивленно — он это серьезно? Так спокойно рассуждает о затее, которую я все еще считаю катастрофически опасной. Но Кайлер увлечен, похоже, и действительно собирается в этом участвовать. Он осознает опасность, но готов рисковать, чтобы покончить со всем этим.

Меня порядком злит, что они с Срджаном обсуждали это у меня за спиной. Напоминаю себе, что Кайлер все еще под препаратом, поэтому вместо скачущего на языке язвительного “Что еще вы с Срджаном напридумывали?” произношу более миролюбивое:

— Камеры нас запомнят. И из телетрансляции мы себя не вырежем.

— Они сами прервут трансляцию, когда поймут, кто мы, — качает головой Кайлер.

— Но это будет неоспоримым доказательством, если нас поймают.

— Джордже, мы уже сбежали из Тюрьмы, если нас поймают, им будет плевать, что мы засветились и на празднике, мы окажемся в красной зоне так и так. Но если все выгорит, мы свалим отсюда. Ради этого стоит постараться, ты так не думаешь?

Понимаю остро, как его утомляет и напрягает такая жизнь. Любой выход из дома — шанс, что нас поймают. Любая попытка расслабиться — возможность сгинуть навсегда. Кайлер выбрался из Тюрьмы, но он все еще заперт в невозможности жить дальше, угроза вернуться в Тюрьму так и висит топором над головой. Это невыносимо.

Я должен увезти его отсюда так далеко, как только смогу. Вот за что я должен сражаться, не за идеалы отца, не за Йована. За это.

— Хорошо, — отвечаю через паузу, в моем сознании борются отчаянное нежелание рисковать, безысходность и странная, новорожденная решимость. — Мы пойдем на праздник. И мы там такой шум устроим, на Лейтоне услышат.