Часть 11 "Красный цвет" 14л (POV Мерида) “NC17” (1/2)
Я не могу быть тем, кем быть меня не учили. Я не имею свою волю и не могу действовать самостоятельно, пока не достигну взросления. Я всегда должна принадлежать кому-то. Я — искусственно-сконструированное существо, клонированная частица искры трансформера. Я — объект Х-626. Меня зовут Мерида, я — создание Лорда Мегатрона. И я виновна в гибели своего создателя.
Не понимаю, как такое существо, как я, могло появиться от столь сильной и властной искры? Почему во мне нет той уверенности и храбрости, как у моего создателя? Почему я такая… ничтожная?
Корабль, на который меня вел Каракс был устрашающий внешне. Он не был столь огромен, но был слишком яркий, обладая темно-красным цветом, выделяясь на фоне ночного неба, как нечто чуждое, не вписывающееся в никакие рамки нормальности. «Немезида» была словно тень, что плыла незаметно по простору небосвода, не выделяясь и не привлекая внимания, но… Это судно имело темно-бордовый оттенок, словно кричала о своем существовании, даже не пытаясь скрываться, а даже наоборот — предупреждая о себе еще издали.
Я шла позади него — Каракса, и старалась держаться прямо. Это глупо, наверное, но мне казалось, если я согнусь хоть чуть-чуть, он заметит и я упаду в грязь лицом. А я не хочу давать ему повода. Если бы Лорд Мегатрон увидел меня такой — жалкой, цепляющейся за чужие шаги, неспособная сама идти, ему стало бы стыдно за меня? Он бы был разочарован.
— Что не так?
Я невольно вздрогнула и подняла голову, слишком дерганно реагируя на голос Каракса. Он смотрел на меня с высоты своего двенадцатиметрового роста и прожигал взглядом ярко-голубых линз, сияющие через прорезь в маске. Но не могу и не хочу отвечать и говорить, оттого отвожу взгляд оптики в сторону, цепляясь за выгрированную символику на шлюзе, ведущий во внутрь корабля — это лицевая бота с полосами под линзами<span class="footnote" id="fn_40561117_0"></span>.
— Пойдем, Кукла, — первым подходит к дверям Каракс и они с шумом расходятся в стороны, узнавая своего хозяина. — Погода портится.
— …
Кибергитанус переступает порог и его корпус словно растворился в темноте коридора корабля, а я… медлила. В глубокой тени я вижу его сияющие линзы голубого цвета и не решаюсь переступить линию. Потому что боюсь. Потому что я не знаю его. Потому что меня предупреждали на счет него, но… Я все это сама натворила. Я… не знаю.
Что я делаю? Что за нелогичность мною движет? Но куда мне идти тогда, если не за ним?
Мои размышления приводят к неуверенным шагам и я оказываюсь на территории корабля. За спиной шлюзы закрываются со свистом и наступает темнота. Мои линзы быстро привыкают к отсутствию света, активировав ночное видение. Однако фокусировка не сразу поддается и я невольно вздрогнула, когда замечаю огромный корпус Каракса перед собой, стоящий наклонившись ко мне.
Его голубые линзы так пугающе горят в прорези на маске. От его корпуса несет холодом, а электромагнитное поле завлекает мои собственные, подавляя и подчиняя, тем самым внушая чувство тревоги. Не знаю, сколько мы так простояли, смотря друг на друга в темноте, но, словно что-то вспомнив, мех передо мной усмехнулся.
— Почему… ты смеешься? — Не смогла я удержать свой вопрос, но в нем не было той уверенности, что я хотела внушать ему.
— Какая же ты хорошенькая, — взбудораженным от удовольствия голосом тихо, почти что шепотом, непонятным мне стоном произнес Каракс, улыбаясь под маской. — Загляденье.
— Что значит «хорошенькая»? — ощущая раздражение, полушепотом спрашиваю я.
— То и значит, — разворачиваясь на месте, отвечает мех. — Обсудим несколько правил на моей территории, Куколка.
«Куколка»?
Я повторила про себя это слово и почувствовала, как оно обвилось вокруг меня, будто цепь, петлей замкнувшаяся на моей шее. Оно было липким, откровенно пошлым и омерзительным, но Каракс произнёс его так легко, будто это и есть моё имя. Имя, что я выпросила и предъявила свое право, — «Мерида». И я не буду принимать какое-либо другое.
Красный свет полосами зажёг стены, и я едва не зажмурилась — слишком резко, слишком ярко. После темноты это было похоже на разряд тока по чувствительным сенсорам оптики. Все вокруг окрасилось в темно-красный цвет от ламп. Коридор вытянулся в бесконечность, потолки казались выше, чем необходимо даже для такого высокого меха, как он, а каждая плита стен словно следила за нами — за мной. Металл тут был ржавым, пористым, с наростами на углах, похожими на кораллы. Я смотрела на них и думала: живое. Всё живое здесь чужое. На «Немезиде» я чувствовала себя маленькой и незаметной, но в безопасности — там тьма укрывала, там можно было спрятаться. Здесь спрятаться негде. Свет красный и оранжевый, как пламя, и в нём всё сразу видно, как на ладони.
Вскоре включаются настенное освящение и красный свет ослаб, но спектр все равно был оранжевым. Тревожено-небезопасным.
После долгой ходьбы мы остановились у очередного шлюза. Каракс коснулся панели — металл с шипением разошёлся, и я шагнула следом в широкое пространство. Главный отсек. Я догадалась по виду: одна дверь, одно кресло, огромная панель управления, переливающаяся огнями. Слишком много вещей — нужных и ненужных, лежали то тут, то там. По углам расположены сундуки из разного цвета металлов. Один закрыт, другой открыт. Под ними лужа не первой свежести… Даже не хочу знать, что в них хранили. Взглядом невозможно на чем-либо задержаться. Оружия, предметы, латы, ящики и еще тысячи лишнего хлама заполоняли этот отсек. Такой бардак, что и потеряться можно.
Каракс сел в тронный сиденье, будто оно ждало только его. Движения были медленными, плавными, но в нём читалось четкое ограничение границ: «Я хозяин здесь. Я хозяин всего, что попадает в этот отсек». Он раскинул манипуляторы на подлокотниках, и сервоприводы с лёгким скрипом подчинились и удобно разошлись в стороны. Вальяжность его позы резала оптику.
А я стояла. Как один из тех сундуков, что покоились на углах.
Он сидел удобно, расслабленно, а я ощущала, что моё место — нигде. Я не знала, куда деть свои манипуляторы. Сжала пальцы, разжала. Его взгляд не отпускал. Голубые линзы сверкали в прорези маски, холодные, пронзительные. От его корпуса веяло пустотой, от поля — тяжестью. Мой собственный сигнал колебался, подчиняясь чужому. Казалось, что он незримо тянет за нити, и я уже марионетка.
И тут пришло чувство, от которого я едва не вздрогнула: не только страх. Стыд. Стыд от того, что я здесь. Стыд от того, что он смотрит на меня, как на вещь, оценивая, а я не могу выдержать этот взгляд. Стыд, что я — создание Мегатрона, так низко опустилась, что стою перед неизвестностью и жду — слова, действия и решения.
Я упрямо поднимала голову, старалась удержать оптику на его маске, пусть и хотела убежать и спрятаться. Но внутри знала: я уже проиграла. Я проиграла, как только шагнула за его спину и согласилась идти следом. Если бы Мегатрон видел меня сейчас… Он бы отвернулся. Или уничтожил.
А я всё равно пыталась держаться. Стоять прямо. Смотреть в его оптику. Не дать ему увидеть, как во мне всё дрожит. Но он видел. Я чувствовала это каждой пластиной корпуса. И мне казалось, что в его взгляде отражалось сразу всё: холодное удовольствие, властное превосходство и тихая насмешка над тем, что я — всего лишь «кукла», попавшая в его руки.
— Правило первое: ты делаешь то, что тебе говорят, — наконец заговорил Каракс. Голос мягкий, почти ленивый. Он поднял когтистый указательный палец, будто вычерчивал им по воздуху линию. — Второе правило… — к первому пальцу присоединился второй, длинный, с заточенным кончиком. — Прежде чем вопить, кричать, угрожать и биться со мной — имей в виду, что наказание будет соответствовать твоему проступку.
Он говорил спокойно, почти как учитель, но в каждом слове чувствовалась удовольствие от собственной вседозволенности. А я стояла, слушала и не понимала: это приказ или предупреждение? Это угроза или просто его игра?
— Третье правило, — продолжил он, чуть наклонив голову, и голубые линзы сверкнули, — ты будешь думать своей головой прежде, чем что-то скажешь. Я тебе не Шоквейв, чтобы спускать твои выходки и терпеть. И тем более не Мегатрон, что позволял тебе делать все, что тебе вздумается.
Я сглотнула. Искра внутри дрожала, но я не опустила взгляд. Я не знала, что сказать. Не знала, как реагировать. При упоминании создателя и опекуна горечь своего состояния ощутилось острее. Мне остро не хватало их рядом. Хотелось взяться за руку и спрятаться за их спинами, слышать их голос и быть уверенной, что из любого состояния есть выход. Но их нет рядом. Нету… Я одна.
Мех передо мной усмехнулся. Усмешка была короткой, резкой, будто щелчок замка, словно он слышал все мои мысли и упивался своей властью. Он смотрел на меня, как смотрят на странную игрушку — новую, ещё непонятную, но интересную. Я чувствовала себя маленькой, глупой, как будто действительно была неразумным существом, что позволено отчитывать.
Я должна молчать — я не дам ему причины еще больше довольствоваться моим положением. Я должна выдержать. Я не могу показать, что боюсь. Я не могу дать ему эту радость.
Но внутри что-то колотилось и царапалось — крошечная мысль, которую я ещё не могла назвать. Мысль, что я проиграла и просто тяну свой конец.
Какая-то часть меня понимает, что оставаясь на Земле, я бы пострадала больше, наверное. И так же я знаю, что сама все это усугубила. Шоквейв бы не бросил меня. Он бы забрал. Я бы была рядом с ним сейчас, если бы не моя глупость и своеволие.
— Взгляд на меня.
И я поднимаю на него свои линзы — большое и красные, с белым кольцом света внутри, фиксируя крупную фигуру перед собой.
— О, эти глаза… — глубоким тембром произнёс Каракс. — Эти пугающие глаза Мегатрона.
— …
— Твой создатель всегда был… иным, — продолжил мех передо мной и в раздраженно-нервной манере погладил свои ладони. — Консервативен. Жесток и безжалостен. Невообразимо точный в тактике, без капли сомнения в своей победе.
Слыша его хрипящий голос и слабо дрожащие широкие плечевые сегменты, я понимаю, что в нем говорит зависть. Каракс то отводит взгляд от меня, то снова смотрит выжигающе насквозь. Прямо и с вызовом.
— Удивительно, что он проиграл.
— Против кого он сражался? — вырывается у меня, и я ловлю на себе вопросительный, почти насмешливый взгляд красного меха.
— Что-то мне подсказывает, — протянул Каракс, вкрадчиво скалясь под маской — что ты не знаешь, кто такой Оптимус Прайм. — Он рассмеялся низко и глухо, словно это было самым нелепым откровением. — Представь, расскажи кому-нибудь — не поверят! Тёмный Лорд скрывал своё прошлое от собственного создания. Какая же ирония! Хотел изобразить заботливого родителя? Жалкий бред больного ума. Старику давно пора надо было на покой.
— Не смей называть его так! — голос мой дрогнул, но гнев прорывался наружу острее лезвия. — Он Великий! Был и есть!
Каракс замолчал, изогнув надбровную дугу в издевательской гримасе, будто немой вопрос звучал в его взгляде: а что не так?
— Ты хоть знаешь, кто такие десептиконы? — с нажимом бросил он, поднимаясь с трона, но я упрямо не ответила. — А автоботы? — он шагнул ближе, заставляя меня чувствовать себя загнанной. — В курсе ли ты, что твой создатель развязал войну на Кибертроне? Войну, что в итоге разорила планету, превратив её в мёртвую пустошь, где теперь невозможно существовать.
Мои оптограни широко раскрыты, не в силах скрыть ни удивления, ни ужаса. Он видит это, упивается моей реакцией, словно музыкант, нашедший новую струну, и тянет её, играя в изощрённую, игру, пытаясь нащупать мой предел стойкости.
— Мегатрон. «Великий! Был и есть», — Каракс произносит имя гулко и с нажимом, — он же Тёмный Лорд, предводитель десептиконов. — Его хриплый бас раскатывается по отсеку, отражается эхом в трубах, будто сам металл дрожит от этого имени. Но затем его голос становится холоднее, сдержаннее. — А на деле — узурпатор. Убийца. Тиран. Диктатор. Ты создана им, чтобы расширять его власть, нести смерть и жечь миры во имя его — «Великого» Лорда Мегатрона.
— Я не верю тебе! — слова вырываются у меня слишком резко, слишком отчаянно. — Он не такой!
— «Он не тако-о-о-ой»! — более писклявым тоном передразнивает меня Каракс и насмешливо скалится. — А что насчёт Шоквейва? — в его голосе появляется презрительный полусмех. — Тоже «не такой»? Психопат. Псевдо-хирург чужой боли. Экспериментатор. Когда-то сенатор-идиот, что не увидел врагов в своих ближних. И теперь лишённый прошлого, он живёт лишь ради забавы: пыток и опытов на живых. Точнее — жил. Кто знает, жив он или нет?
— Это… неправда.
— А Саундвейв? — Каракс склоняет голову, его голубые линзы вспыхивают. огнем. — Бывший гладиатор, клявшийся стать правой рукой своего повелителя. Верный пёс, склонивший голову и принявший обет, что десептиконы поставят весь мир на колени. — Он делает паузу и с нарочитым наслаждением добавляет: — Скольких же он убил? Когда Тайгер-Пакс горел пламенем взрыва бомбардировщиков, именно он первым разил гражданских, что пытались спастись от сгорания заживо.
Слова режут, как осколки металла. Моя вера в Создателя сталкивается с их обвиняющим эхом, и искра внутри сжимается, словно в тисках, не желая сомневаться в нем. Я молчу, уставившись в пол. Я не верю. Не могу верить в то, что он говорит. Не хочу.
— Ты ничего не знаешь, — голос Каракса разрывает тишину. — И всё равно яростно защищаешь чудовище. Может быть, и ты такая же, как он?
Эти слова прожигают насквозь. Я так глубоко ушла в мысли, что не сразу заметила — Каракс оказался совсем близко. Он сократил расстояние, склонился почти вровень со мной, опираясь на полусогнутые коленные выступы. Его линзы в упор сверлили в мои, и я почувствовала, как он ищет там что-то, пытается вырвать ответ из самой искры.
Я невольно шагнула назад. Его эм-поле ударило, словно волна жара — настойчивое, чужое, почти агрессивное. Датчики начали сбоить, будто от перегрузки.
— Ты боишься меня, — произнёс он спокойно, но с таким оттенком удовлетворения, что мне захотелось позорно убежать.
— Нет… Я тебе не верю, — отвечаю я, собирая остатки сил, лишь бы выдержать его взгляд и не опустить оптику.
— Я забочусь о тебе, моя хорошая, поэтому не хочу, чтобы ты жила во лжи. — Каракс выдыхает мягко, почти успокаивающе. — Для начала проведём осмотр. Проверим, здорова ли ты.
— Но я здорова! — возражаю сразу, слишком поспешно, почти с отчаянием. — Опи следил за моим развитием!
— О, правда? — он меняется в лице, и в его голосе появляется издевательская наигранность, словно он разговаривает с несмышлёной бэтой. — Следил… даже внизу?
— Внизу?.. — повторяю я, не понимая, и чувствую, как холод пробегает по чувствительным датчикам на спине.
— Не отставай. Потеряешься.
Я не понимаю, что он имеет в виду, но нехотя следую. Снова этот ужасный коридор с красным спектром освящения. Каракс идёт уверенно, не останавливаясь, не удостаивая меня даже взглядом. И только сейчас я замечаю то, что прежде ускользало от внимания — вторую его сущность. Органическую.
За тонким слоем двух длинных пластин, сложенных на спине от плечевых сегментов до самых голеностопов, проглядывает иной материал. Тончайший, словно перепончатые крылья предакона, но не механический — органический. Они лежат слоями, как будто спрятаны под бронёй, и дышат собственной, чужой жизнью. Всё, что скрыто под металлом, — мягкое, влажное, живое… Я не знаю, как это назвать. Но внутри он точно не был трансформером. Внутри он устроен иначе. Страшно иначе.
Я хотела бы рассмотреть его дольше, но он слишком быстро вводит код доступа рядом со шлюзом. Двери раскрываются, и в глаза бьёт резкий свет. Я моргаю, теряясь, иду следом за ним, словно втянутая в силовой поток.
— Сколько можно тебя ждать?! Где твоя девка?! — высокий, взвинченный голос фемки пронзает пространство.
Я вздрагиваю. Мы попадаем в медбей… если это можно так назвать. Здесь не было ничего общего с безупречной стерильностью, которой придерживался Нокаут. Наоборот — всё помещение выглядело как жуткая пародия на лечебный отсек. Грязь въелась в панели, инструменты валялись прямо в лужах каких-то жидкостей, покрытые ржавчиной и налётом. Стены были измазаны чем-то тёмным и вязким, и это стекало вниз, оставляя склизкие следы. А запах… он ударил по обонятельным сенсорам, как отрава. Настолько густой, разлагающий, что я активировала фильтрацию воздуха, лишь бы не впустить в себя этот смрад.
А фемка, встретившая нас, сразу показалась странной и даже жутковатой. Высокая, слишком худощавая, без колёс и крыльев, но с четырьмя длинными манипуляторами, она напоминала скорее хищное насекомое, чем кого-то из моего вида. Ярко-жёлтая броня выглядела тонкой и ненадёжной, а сервоприводы вовсе зияли без покрытия. Розовая оптика блеснула, скользнув по мне — изучающе, цепко и с каким-то неприятным высокомерием. Потом её взгляд перешёл на Каракса, который всё так же лениво облокачивался на стеллаж с перепачканными пробирками.
— На каком ты этапе взросления? Течка уже была? Сколько партнёров за раз выдерживаешь? Открой рот!
— Ч-что?..
Безумные, будто вырванные из кошмарного сна вопросы врезались в слух так резко, что у меня даже пропал голос. Я не успела ни возмутиться, ни ответить, как незнакомка рванулась ближе и без всякого предупреждения сунула манипуляторы мне под броню, а другой парой грубо раскрывая энергоприёмник. Я злюсь моментально и попыталась перехватить её руки, или оттолкнуть, но она сама уже отпрянула — легко, будто играла со мной.
— Два ряда удалены, осталось четыре. До настоящего взросления ещё далеко, — отчеканила она, даже не глядя мне в оптику, обращаясь напрямую к Караксу. Потом снова оценила меня с головы до ног и хмыкнула: — Хотя вырастет из неё дылда знатная.
— Я не…!
— Осмотри внизу, — перебил меня голос другого, красного меха. Он говорил сухо, привычно, без малейшего удивления её методам. — Первое — нужна модификация или нет. Второе — сколько отверстий. Третье — цена и время.
— У меня нет сейчас никаких лишних деталей. Придется ждать в любом случае.
— Кукла, на кресло. Живо.
Они говорили так, будто меня не существует. Я в растерянности уставилась на странное кресло с металлическими держателями внизу и вновь перевела взгляд на Каракса. Его вопросы… Я, наверное, неправильно их поняла. Ну ведь не может же он в самом деле спрашивать о таком? Зачем кому-то знать, сколько у меня?.. Это даже звучит унизительно и дико.
— Я здорова, — произнесла я твёрже, чем чувствовала на самом деле, и ощутила, как внутри нарастает злость.
— Детка, — фемка вздохнула раздражённо, словно я была помехой её работе. — У меня нет времени. Хочешь удовольствие получать — научись вовремя ножки раздвигать.
Тягучая неловкость, что витала до этого, в одно мгновение сменилась ледяным ужасом. Я отпрянула на шаг назад и судорожно поискала взглядом Каракса. Он всё так же стоял, лениво облокотившись на стеллажи, словно всё происходящее было чем-то обыденным. Маска скрывала его выражение, но сквозь прорези горели голубые линзы. Свет позади отбрасывал от его корпуса длинную тень, и она легла на меня, накрыла целиком, будто поглотила.
От этого взгляда мне стало нестерпимо тревожно. Казалось, он проникает внутрь, в самые сокрытые уголки мыслей и чувств. Словно хотел сломать меня, ещё до того, как я сама поняла — готова ли сопротивляться или уже нет.
— Что здесь происходит? — прямо вырывается у меня.
Фемка только закатывает линзы, будто я назойливая программа, и начинает рассматривать меня с расстояния вытянутого манипулятора. Ходит кругами медленно, размеренно, словно хищник, оценивающий добычу. Каждый её шаг звучит гулким эхом в моём сознании. Я не хочу подпускать её к себе за спину, но и не могу потерять из виду Каракса. Он стоит там, в стороне, но именно его взгляд ощущается тяжелее всего — липкий, цепкий, словно приклеенный к моему корпусу. От него внутри зарождается дикое, почти первобытное желание спрятаться.
— Где ты её откопал? — наконец бросает фемка, обращаясь только к нему, словно меня здесь и вовсе нет. — Корпус идеальный, без единого дефекта. Не каждый ценитель такой корпус сможет удовлетворить. За тобой очень хорошо ухаживали, малышка.
— Я знаю, — вырывается у меня резкий, почти дерзкий ответ. И я тут же жалею — в её голосе слышится намёк на что-то иное — омерзительное.
— Модификация нужна, — оборачивается она теперь к Караксу, и каждое её слово будто вонзается в меня. — Она нулевка — видно же, как коленки трусят. Если не хочешь сломанную игрушку — придётся ждать, пока не подстроим под тебя.
Я невольно прижимаю ладони к прессовой броне, как будто пытаюсь защитить себя, заслониться от этих мерзких слов. Внутри всё сжимается от стыда и бессильной ярости. От злости на себя, что не могу пожаловаться кому-то или дать отпор сама.
Дальше слушать я уже не в силах. Разворачиваюсь резко и почти бегом выхожу прочь и слышу их совместный смех. Мне так стыдно! От слов, от обстоятельства, от взглядов! Я не готова была к такому… Я никогда не чувствовала себя настолько уязвимой. Даже в теории ни мой создатель, ни опекун не упоминали о возможных событиях, где я бы была так унижена и пристыжена. Если бы Лорд Мегатрон был здесь… Если бы он был…
Я иду по проклятому коридору и ищу выход. Куда угодно, хоть в открытый космос! Чувствую, как датчики на спине в полумраке с красным светом слабо светят белой линией подсветки — я взвинчена. И мысль, что в любую секунду кто-то может меня схватит меня вырабатывает во мне паранойю.
Я иду быстро, почти бегу, и каждый мой шаг отдаётся гулом в металле под ногами. Воздух здесь холоднее, чем в медбэе, и мой корпус слабо дрогнул. Оказалось, что я активировала дополнительную вентиляцию и сейчас сильно вбирала в корпус лишнего воздуха, словно дыша, но всё равно легче не становится — в горле стоит ком, словно сама атмосфера корабля давит на меня. И я понимаю, что меня накрывает паника.
Никогда такого не было со мной. Слишком много непонятных мне чувств и эмоции. Слишком много неуверенности и страха. Меня не готовили к этому, не предупредили об этом, не говорили о таких методах издевательства. У меня нет никакой защиты ни психологически, ни физически. Я не смогу противостоять Караксу никак. Я слаба без активации программы. Да и рано — во мне не хватает множества деталей, чтобы суметь потом пользоваться программой защиты. Даже если бы и смогла, Каракс больше меня, сильнее и опытнее. Он, скорее, убьет меня.
Никакого выхода. Никакого шанса.
Я прижимаю ладонь к честплейту, прямо к защитной пластине, будто это хоть как-то поможет унять бешеный ритм внутреннего ядра — моей искры. В голове всё ещё звучат её мерзкие слова: «игрушка»… «модификация»… «подстроим»… Они словно вгрызаются в память, оставляя за собой липкий след.
Я хочу забыть. Хочу вычеркнуть это. Но шаги позади не дают мне покоя. Они тяжёлые, неторопливые, и я сразу знаю — это он. Каракс. Он не спешит догнать. Позволяет мне идти, будто наблюдает за тем, как я извиваюсь в собственной тревоге и варюсь в своей тревоге.
Белый свет позади меня вдруг гаснет, и коридор погружается в темно-бордовый ужас. Я замираю. Всё моё тело сковывает напряжение. Я чувствую его присутствие так же ясно, как собственный корпус в пространстве. Его эм-поле скользит по моему, проверяет, давит, словно вбивает мысль: «ты никуда не уйдёшь».
Я с трудом поворачиваюсь через плечевой сегмент. Он стоит неподалёку, тень от массивной фигуры тянется по стенам и накрывает меня, словно хватая поперек корпуса. Под маской не видно выражения его лица, но горящие голубые линзы режут пространство, как лезвия, не предвещая ничего спокойного — нормального.
— Ты на редкость труслива. Так и не скажешь, что в тебе искра Мегатрона, — произносит он негромко, и от этого низкого баса в груди всё сжимается. — Забота бывает разной, Кукла, и тебе стоит принять ее от меня. Твоя жизнь будет теперь иначе, но это не значит, что это плохо. Ведь я рядом. И буду рядом всегда, чтобы тебя защитить.
Его слова звучат как насмешка. У меня нет сил отвечать. Я просто делаю шаг назад и от давления на мои сенсоры, теряю свои силы. Я опустошена морально и физически. Во мне кончается энергон, я не подзаряжалась уже достаточно, чтобы ослабеть. И от бессилия я прижимаюсь спиной к холодной стене, лишь бы сохранить себя в вертикальном состоянии.
Каракс идет в мою сторону — размеренный, тяжёлый шаг, и пол под моими ногами будто содрогается. Воздух сжимается, словно электризуется, готовый рвануть, как бомба.
— Ты боишься, — спокойно констатирует Каракс. Его голос звучит тягуче, почти ласково. — На этот раз я прощу твои выходки с побегом. Страх делает тебя честной. Он в тебе настоящий и неподдельный.
Я хочу возразить, но горло сдавливает так, что слова застревают внутри. И я дышу — глубоко вентилирую внутренние системы, не в силах бороться с тревогой и лишним перегревом корпуса.
Он подходит еще ближе. Настолько, что я чувствую тепло его корпуса сквозь собственную броню, а чужое эм-поле давит на меня с такой силой, что сенсоры захлёбываются от переизбытка чужого поля.
— Не отпирайся, — продолжает Каракс низким басом, склонившись так, что голубое свечение линз прожигает меня насквозь. — Ты не доверяешь мне, но именно я — единственный, кто может сохранить тебя целой. Остальные? Они или используют, или бросят. А я… я сделаю так, чтобы ты выжила и получала удовольствие от каждого мгновения, что будешь проводить рядом со мной.
Его слова звучат одновременно как угроза и как обещание. Я невольно прижимаюсь спиной к стене, но от этого становится только хуже — отступать больше некуда. Каракс медленно протягивает когтистый манипулятор, не касаясь меня, но зависая в опасной близости, словно испытывает, сколько ещё я выдержу. Его тень полностью накрывает меня, и я чувствую себя загнанной в угол.
— Ты привыкла верить в своих, — продолжает он, почти шепча. — В Шоквейва, в Мегатрона — в их силу и покровительство. Но они обманывали тебя, скрывая правду о себе.
— …
— Я дам тебе всё — правду, защиту и тыл. Разве одна маленькая модификация твоего корпуса ради меня такая большая цена за все то добро, что я тебе предлагаю?
Он не повышает голоса. Каждое слово впивается в меня, будто клинья, а я не могу отвести взгляд от этих ледяных линз.
— Скажи, — почти ласково произносит Каракс и манипуляторами касается моего предплечья, скользя вверх, поглаживая металл. — Разве ты недостойна удовольствия и блаженства?
Как можно так говорить? Так спокойно рассуждать о корпусе, о том, чтобы подстраивать себя, менять… Словно я вещь.
В темно-красном полумраке коридора Каракс словно душил меня своим присутствием, не смотря на то, что наличие воздуха не обязательное составляющее для меня и моего вида. А для его? Насколько он трансформер и насколько отличается? Почему он такой — изощренный и опасный?
Он наклоняется к моей лицевой, словно… хотел поцеловать через свою маску, но я дергаюсь и вырываюсь из его манипуляторов. Теснясь со стеной, не желая лишнего контакта с ним, царапая свои крылья и спину об стену, ухожу — убегаю.
— Я не разрешал тебе уходить, — голос Каракса прозвучал за спиной, низкий, глухой. — Кукла, ты испытываешь мое терпение, не готовая дать ничего в замен.
Но я его не слушаю. Просто поворачиваюсь и иду — ноги несут сами. Выхожу в коридор, и холодный металл стен словно смыкается за спиной. В груди бурлит тревога — вязкая, липкая, будто смола. Мне и стыдно, и неловко, и страшно одновременно. Никогда раньше я не говорила на подобные темы с кем-то, не позволяла даже думать о таком. Всё это кажется чем-то чужим, интимным, запретным…
Я иду, не зная куда. Лишь бы дальше. Лишь бы не слышать. Мои шаги гулко отдаются эхом, и я стараюсь идти мягче, чтобы не издавать ни звука — как зверёк, сбежавший из капкана. Коридор становится темнее — красный свет отступает, но он словно стал длиннее, и чем дальше я иду, тем сильнее разрастается внутри тревога, не смотря на обволакивающий мой корпус бархатная темнота, что мне так знакома.
Я совершила ошибку, — наконец признаюсь я себе. — Ужасную ошибку.
Только сейчас, когда остаюсь одна. В темноте. Не вижу никого, не слышу ничего — и меня окатывает волна безумного отчаяния. Я ненавижу себя за то, что я такая — никчёмная и неспособная. Почему позволяю этим словам разрывать меня изнутри?
Пытаюсь собраться с мыслями, и мои пальцы скользят по гладкому металлу своей лицевой, пытаясь привести себя в чувства, но ничего не помогает. От усталости я роняю себя посреди коридора — сажусь наугад посреди бесконечного лабиринта путей, я подтягиваю сервоприводы к честплейту, обхватываю коленные сочленения и утыкаюсь лицевой в них.
Последний цикл был слишком тяжёлым, слишком насыщенным всеми оттенками красного. Словно мир вокруг утратил спокойствие, оставив только холодную, непроглядную красную жижу, в котором я барахтаюсь и тону. Я не понимаю, что будет дальше. Не понимаю, куда идти.
Как бы я ни пыталась держать лицо перед Караксом, быть сильной, собранной, контролировать хотя бы мелочи — не получается. Как это должно у меня получиться? Он взрослый, опытный, мех, который видел столько, что я и представить не могу. А я… даже взросления не достигла, не говоря об опыте и силе.
Я никогда не уходила так далеко. Никогда не отдалялась от создателя. Мегатрон… Мой Лорд… Что же я сделала? Я всё испортила. Всё разрушила.
И теперь его нет. Он мёртв.
Какое же я неблагодарное и неудачное существо. Я недостойна быть его созданием. Это нелепо. Я — разочарование.
Если бы здесь был Шоквейв… Я бы ему всё объяснила. Я бы… Нет. А если он не поймёт? Если разозлится? Если накричит… или хуже?
Мысли разъедают меня изнутри, как кислота. И вдруг — сигнал. Сенсоры корпуса активируются сами собой, я ощущаю чужое электромагнитное поле, которое едва скользнуло рядом. Я вскидываю взгляд алых линз, пытаясь разглядеть источник. Темнота молчит. Никого.
Только незапертый до конца шлюз, ведущий в другой отсек, мерцает розовым еле заметным светом. Я поднимаюсь на серво, чувствуя, как дрожь пробегает по внутренним пластинам. Шлюз открывается с протяжным скрежетом, и я вхожу внутрь. Сначала кажется, что помещение пустое, только тусклые лампы на потолке гудят, бросая розовые пятна света на пол. Но потом я вижу их.
Десятки клеток. Ряды и ряды, уходящие в глубину, как тюрьма без конца. В каждой — фемка. Подвешенные за крепления, с изувеченными корпусами, с вырванными проводами и потускневшими линзами. Металл их тел — исцарапан, изломан, вмят. Некоторые тихо стонут, другие дергаются в оковах, а кто-то уже слишком безжизнен, чтобы шевелиться. Запах — густой, ржавый, со сладковатой примесью масла и горелых проводов. Он обволакивает, заставляя меня усилить фильтрацию воздуха.
Они замечают меня.
Вздрогнули все разом, как птицы в клетках, когда в темницу ворвалось мое нестабильное эм-поле. Их линзы загораются, то тускло, то отчаянно, и тянутся ко мне. Кто-то протягивает руки, кто-то прижимается к прутьям, царапая металл на предплечье.
Звуки рушатся на меня волной. Крики, стоны, плач. Мольбы на десятках языков и диалектов. Одни я понимаю, другие звучат чуждо, но в них не нужно слов — всё ясно без перевода. Жалость и отчаяние — это единый язык. Я слышу его в каждом из них.
— Помоги… помоги… — шепчут одни.
— Забери нас… — стонут другие.
— Не оставляй… не бросай…
Я стою, будто прикованная, не в силах сделать ни шаг вперёд, ни назад. Искра будто уходит в пустоту. Я никогда… никогда не видела такого.
И самое страшное — я понимаю: они видят во мне спасение. А я… я сама потеряна. Мое эм-поле словно пропитывается чужой болью и отчаянием, еще больше сводя меня с ума.
Я резко отпрянула, как от огня, и искра внутри забилась так громко и так сильно начала разгонять во мне энергон по корпусу, что мне казалось его шум слышат все. Пятясь назад, я не смотрела под ноги, пока бок не ударился о холодные прутья клетки. Я едва успела среагировать, как сквозь решётку меня схватила огромная длань. Сила её хватки была такая, что я взвизгнула от боли — металл на моей руке жалобно заскрипел.
— Помоги! — хриплый, сорванный голос меха пронзил меня насквозь. — Открой клетку! И я помогу тебе бежать!