Глава II (2/2)
— ... Скорее всего нет, — Джулия ответила, перед этим немного потупив в стену, — ну, тоесть, совсем нет, — она призналась.
— Ясно... — Джонатан печально вздохнул и не сдвинулся с места.
Через пару минут образовавшуюся тишину нарушил стук в дверь, а позже чужой неприятный женский голос, доносящийся из прихожей. Затем к нему подключился и до жути знакомый прокуренный голос Агаты, который, кстати, был ещё хуже, чем голос её собеседницы. Ну, зато его они больше не услышат. Хотя бы в чём-то есть свои плюсы. Они разговаривали о чём-то серьёзном, и это значит, что уже пора выходить из комнаты и ехать в совсем неизвестное им место, даже если это вовсе не то, чего бы хотелось сейчас.
— Ладно. Давай. Поднимайся, бери рюкзак и пойдём, — Джулия небрежно накинула свою нетяжёлую сумку на плечо и встала с кровати вместе с Джонатаном. Вместе они неторопливо поплелись к двери и вышли в коридор, где наконец увидели одну из работниц детского дома. Высокая женщина лет двадцати семи. Вроде как ухоженная, опрятная, может даже и привлекательная. И как у неё может быть такой противный голос. И одежда у неё какая-то странная. Кто вообще в начале девяностых будет носить бордовое платье с бантами, пуговками и рюшечками? Такое впечатление, будто сейчас викторианская эпоха, а не 1992 год. Хотя, какая разница? На вряд ли это каким-то образом повлияет на обстановку.
— Добрый день, ребята! Вы, должно быть, Джулия и Джонатан Бакли, верно? — женщина протянула приторно сладким голосом и натянуто заулыбалась, — моё имя Алана Картер, но вы можете называть меня просто Мисс Картер. Я—старший воспитатель детского дома, и на время вашего пребывания буду присматривать за вами и другими ребятами. Приятно познакомиться! — она жестом подозвала их к себе и повела на выход.
Джонатан и Мисс Картер вышли за дверь. Джулия на минуту остановилась и оперлась рукой в стену, переводя взгляд на Агату. Это была уже не их мама, а совершенно чужая, незнакомая и до невозможности противная женщина. Настоящая Агата никогда бы не стала таким плохим человеком, которым является сейчас, не при каких условиях не потеряла бы контроль над собой, а тем более не оставила бы своих родных детей на произвол судьбы. Она в последний раз взглянула на мать наполненными презрением глазами, словно говоря: «Прощай, ты предала и бросила нас, а теперь из-за тебя и отца мы вынуждены мучаться», а далее вздохнула и захлопнула за собой дверь, зная, что больше никогда не переступит порог этого злосчастного дома вновь.
✦•┈๑⋅⋯ ⋯⋅๑┈·✦
В этот вечер Бориса мучал мороз, и била неистовая дрожь. Холод пробирал до самых костей, заставляя органы сжаться, а ноги—подкашиваться. Мелкие капли начинащегося дождя ударялись о плечи, стекали по острым обнажённым ключицам и впитывались в затасканую футболку. Пронизывающий ледяной ветер играл в растрёпаных чёрных кудрях. Волосы противно прилипали ко лбу и щекам, и Борис поморщился от неприятных ощущений. Пожелтевшие листья кружились по остывшему воздуху, прицеплялись к его лицу и медленно падали в растекающиеся по асфальту лужи. В Вайн-Хиллс такая погода совсем не редкая, вот только иногда жутко надоедает, пускай Борис уже успел к ней привыкнуть. А ведь так хотелось, чтобы солнце за сегодня хотя-бы раз удосужилось показаться из-за туч... Ну, а что он мог сделать? Возращаться домой, даже если искренне не хочется—вот единственный вариант.
Как не странно, но мерзопакостная погода—не единственный источник поганого настроения. Какое-то непонятное, поистине гадкое, но уже некогда знакомое чувство кидало в тряску не меньше, чем мороз или ветер. Такую, что Борису от неё становилось не по себе. Это было что-то вроде предчувствия... Предчувствия чего-то совсем неожиданного, но вот что важно—по-настоящему страшного. Только что это означало—парень понять никак не мог. Вообще-то он и сам не помнил, когда в последний раз ощущал подобную хрень на себе. Вроде как, такое случалось ещё в России, где Борис прожил много лет ранее. В тот злополучный день он впервые стащил из магазина какой-то алкогольный напиток, а потом почему-то вдруг почувствовал, что его обязательно за этим поймают. Впрочем, так оно и случилось. Вот только тогда он хотя-бы имел представление о будущем, чего не скажешь в этой ситуации. Такое чувство, словно в этот дурной вечер всё в мире направлено против него. Начиная плохим, как обычно, настроением отца, и заканчивая сраным предчувствием дерьмовых событий. «Всё станет только хуже»,—у Бориса вскользь промелькнуло в голове. И он оказался прав.
Парень обессиленно шёл до своего дома, еле переставляя худые ноги. Его то и дело заносило из стороны в сторону. Впрочем, усталость и выпитое палёное пиво давали о себе знать. Ничего необычного. Казалось, будто Борис провёл на улице целую вечность, а на самом деле—всего-то ненадолго вышел прогуляться, чтобы лишний раз не пересекаться с пьяным в стельку отцом. Ну не мог же он знать, что задержится до самого вечера, так ещё и в дождь! Несколько часов назад, ещё днём, отец пришёл с ночной работы на шахте. Уставший и злой, успел влепить Борису нехилую пощёчину из-за того, что тот не убрал грязную посуду со стола, а чуть позже завалился на старый диван и принялся выпивать водку из холодильника. Он всегда много пил, особенно когда сильно вымотался. Зная, что сейчас Борису будет влетать вообще за всё, что можно, (как бы не остаться избитым за шляние по городу), правда не хотелось возвращаться. Но их-за нарастающего холода не оставалось другого выбора. Друзей у него не было ещё с самого третьего класса, так что переночевать не у кого. Спать на вокзале—не такой уж и актуальный вариант. Сдохнуть от переохлаждения тоже не звучит хорошо. Лучше уж лишний раз помучаться от новых синяков и ран, так что Борис не собирался останавливаться. Ещё десять минут—и он, оцепенев, уставился на полицейские машины и скорую помощь, стоящих прямо возле дома.
— Повышенный алкоголь в крови—и всё, нет человека, — невысокий пузатый мужчина в полицейской форме облокотился на обшарпанную стену и слегка нахмурился, покачав головой.
— Страшно это всё. Вот так моргнуть не успеешь—а уже лежишь в гробу, — шериф поддакнул своему напарнику и скрестил руки на груди.
... И тогда пазл полностью сложился. Борис мигом оцепенел и поджал пухлые покусанные губы. Его мутные тёмные глаза округлились от мгновенного шока, бедное сердце сделало кульбит, а приступ тошноты стал медленно, но верно подкатывать к горлу. Рот наполнился желудочным соком, который быстро смешался с горячей слюной. Челюсти свело, а в голове начала вырисовываться полная картина. Отец с бутылкой водки в руках, странное предчувствие, ощущение чего-то неизбежного, а теперь, вот, офицеры полиции и медицинские машины возле дома... Нет... Только не говорите, что...
— Владимир Павликовский скончался в десять часов сорок три минуты. Мы не сумели реанимировать мужчину, — грубый голос вышедшего из-за двери врача осел туманом в голове Бориса, и он, словно статуя, неподвижно встал на месте. Его конечности занемели, и лицо застыло в гримасе потрясения. С побледневших губ вырвался громкий тяжёлых вздох, а за ним последовал пар. Парень проследил мокрыми от слёз глазами людей, выносивших завёрнутое в патологоанатомический пакет тело отца, и опустил взгляд в сырую землю.
Нет, ему не было жаль Владимира. Он абсолютно точно заслужил того, что произошло с ним. Когда Борис был ещё маленьким мальчиком, отец постоянно бил его маму. Любимую, родную маму, прямо у него на глазах. Его даже не волновало, что станет с его невинным сыном после того, как он увидит весь этот кошмар. Он вечно орал на неё матом, пока та не сломается и не заплачет. Ублюдок беспрерывно обвинял её в изменах, которых и в помине не было. Не могло быть. Он кричал на неё, когда она делала что-то против его желания. Кричал, когда она ревела от боли, которую он сам же доставлял. Уже тогда, даже в таком раннем возрасте, Борис всё прекрасно видел и понимал. Ему до одури сильно хотелось подбежать к маме, защитить её от этого монстра. Но Мария Павликовская никогда не позволяла себе разваливаться на части перед сыном. Когда Борис после очередного всплеска агрессии отца подбегал к ней, она с трудом натягивала на себя фальшивую улыбку. Говорила: «Всё в порядке, Боренька. Я купила тебе новые машинки. Беги и поиграй с ними». Эту фразу он помнит по сей день, если, конечно, не запомнил навсегда. Боренька... Только она могла так его называть. Пускай его мама и пила, он всё равно искренне любил её и был благодарен за всё, что она сделала для него. Он скучает по Марии. Скучает по этому нежному «Боренька». Скучает по её ласковым рукам, гладящим его кудрявую чёрную макушку.
С того момента, как она погибла, вывалившись с окна, всё изменилось, и Владимир стал напиваться всё чаще. Он винил Бориса в её смерти. по пьяне избивал его всем, что только попадается под руку, так ещё и с такой силой, что на тощем теле не оставалось живого места. Иногда откупался деньгами, но это не отменяет того факта, что он не любил собственного сына, если вообще не ненавидел. А вот слёзы в глазах Бориса... Это были не те слёзы. Те слёзы давно были выплаканы ещё в далёком детстве после первых побоев и срывов. Сейчас же ему стало плохо от той мысли, что теперь он—сирота. У него больше никого нет, и это пугало больше всего на свете.
Звук приближающихся колёс машины привлёк к себе внимание. Старенький «Ferrari» подъезжал к дому. Борис поднял голову и посмотрел на рухлую машину, а оттуда на него со странной ухмылкой смотрела молоденькая опрятная женщина в бордовом платье...
✦•┈๑⋅⋯ ⋯⋅๑┈·✦